— Опять срать пришёл? — спрашивает она у него.
— Да нет, мне бы согреться – ног не чую.
— Не пущу! — твердо ему заявляет Лизавета, — Аль забыл, как в прошлую ночь ты свинья у нас бутылку водки стащил?
— Матушка, чёрт попутал, пусти, господом богом молю… Совсем замерзаю…
Сердечная была Лизавета, и в этот раз не смогла отказать она Алексею Максимовичу, пропустила в дом. А тот стоит перемороженный весь во льду, не живой не мёртвый, лишь усы снегом припорошённые шевелятся – трясётся весь, того и гляди – немножко оттает и на пол рухнет – когда гибкость приобретёт.
— А ну… — командует она, — быстренько скидывайте свои лохмотья и в койку!.. Там и согреетесь…
— Удобно ли матушка – зашевелил своими усами Горький…
— Удобно-не удобно, потом разберёмся, — она его уже и подталкивает, — Давайте быстрее Алексей Максимович, а то погибнете.
И вот уже в койке втроём лежат, с одного края Степан Никанорович голенький в сапогах, с другого Алексей Максимович тоже голенький в галошах, а по серединке Александр Сергеевич в ботинках – злой как собака, того и гляди – кого ни будь, да укусит. И главное, что рычит – словно пёс обиженный.
— Чудно! — произнесла тогда Лизавета Филипповна.
Ибо в первый раз слышала, как Александр Сергеевич рычать умеет.
Нет, совсем не на такое рассчитывал сегодня Александр Сергеевич Пушкин, мечтающий всего себя этой ночью подарить только ей одной – Лизавете Филипповне, и не более того. А тут на тебе – гораздо более получилось; никогда ещё Александру Сергеевичу не доводилось лежать вот эдак то – с мужиками, да ещё по серединке, да ещё с такими неадекватными.
И неизвестно, чем это всё могло закончиться; ибо Алексей Максимович ни с того ни с сего начал его облизывать; толи в виду проявления сексуального интереса, толи просто проголодался дедушка. Хотел было Пушкин выскочить из-под одеяла, послать всех на хер, и к жене своей возвратиться.
Да-да, вот просто плюнуть на всё, и обратно, мимо настоящего в прошлое к своей Наталье Николаевне возвернуться. А мысли прямо одна за другой:
«Да пускай уж лучше на дуэли меня застрелят – нежели в таком позорище участвовать…»
Да не тут-то было; ибо Горький уцепился сволочь, и не вырваться никак из его сухих объятий – а ещё усами шевелит зараза, и языком работает.
А вот теперь и думает Александр Сергеевич… Да какое там думает; просто на нервах всё – снова рычать начал, того и гляди всех покусает. А плюс к этому, ещё и в уме прикидывать продолжает:
«А куда Лизавета то пропала?.. Оставила меня тут одного – с двумя нетрадиционными… Ну дела…»
А Горький всё не унимается, всё продолжал облизывать Александра Сергеевича: конечно можно было и потерпеть, но уж больно щекотно это оказалось, ибо усы у Горького оттаяли, и прямо невыносимо от них. Вот тут-то и начал громко лаять Александр Сергеевич во все стороны; прямо как доберман-пинчер, или того хуже, как обычный Шарик, а потом уже и кусаться начал. Между прочим, Горького три раза укусил: за нос, в область промежности, и за попу; а тому хоть бы хны – перемороженный, ничего не чувствует.
И вместо того чтобы понять – несовместимость; сложил губы бантиком Алексей Максимович, да к щеке Александра Сергеевича присосался.
— Ах ты блядь старая! — прокричал на действие Горького Пушкин.
Да как начал руками размахивать, отвечая противодействием по морде усатой; в общем леща ему выдал, потом плюшку, и саечку сверху, да Горький всё ещё не накушается, ещё просит. Ну тогда Александр Сергеевич с койки спихнул буревестника, и провожая до дверей пинками из дома выставил в чём мать родила, а следом и лохмотья его выкинул.
И сам от себя не ожидал – что на такое способен.
Далее начал Лизавету Филипповну разыскивать: в комнате нет, на кухне тоже.
— Куда же эта блядь молодая подевалась? — развёл руками Александр Сергеевич.
В общем Лизавету в коридорчике на горшке обнаружил, ухватил её Александр Сергеевич за шиворот.
— Хватит срать! — гавкнул на неё по привычке, словно давеча доберман-пинчер, — А ну давай в койку!.. Дело будем делать…
Да так и у толкал, в койку бросил, хорошо хоть трусы снимать не пришлось – в этом смысле подготовленной оказалась наша героиня.
— Ну наконец-то снова вдвоём! — предрешая действие сообщил присутствующим Александр Сергеевич.
— Но это если не считать третьего – Степана Никаноровича… — предупредил его на всякий случай автор данной рукописи.
— Нет, этого хмыря мы сегодня считать не будем – пускай себе спит! — именно так ответил тогда Пушкин на моё предупреждение.
И вот уж обнял Александр Сергеевич Лизавету Филипповну, и она его тоже, а он воздуха в лёгкие вобрал побольше, и в ухо ей дунул; и она тоже дунула ему в ухо – он ей в правое, а она ему в левое; сжал он её своими волосатыми руками под рёбра, перевернул как удобнее и тут же ей вставил – слово литературное:
