В роще тополиной немногие селились: прокорму-то мало. Лист тополиный невкусен, трав, ягоды, кустарников — чуть-чуть. Находили там грибочки, но самую малость, и корзинки не наберётся.
Ну забегали в рощицу зайчишки изредка, передохнуть от зноя летнего или спрятаться от дождя, мыши-полёвки кормились немножко…
Воронам эти «квартиранты» очень не нравились, а уж когда расправились они со всеми летающими соседями, стали клювами водить в сторону бегающих по земле.
Первого же зайчишку они атаковали на подходе к роще, да так неожиданно, что бедняга растерялся и не смог скрыться от злющих птиц. Волна за волной накатывалась на него до тех пор, пока оставалась в нём хоть искорка жизни. Склевали они его.
После этого случая стали вороны активнее охотиться, и это им хорошо удавалось. Однажды они заметили лису, которая бежала рядом с рощей по каким-то своим делам. Чёрное облако взвилось над верхушками тополей, облетело рощицу и обрушилось было на лису. Но лиса, предчувствуя беду, пустилась бежать, и не успели вороны её атаковать, как она спряталась в камышах, что росли у маленького озерца.
С той поры к роще мало кто подходил. Даже люди, по осени бродящие в поисках грибов, сторонились этого «чёрного царства», о существовании которого можно было бы догадаться за километр по характерному вороньему гомону и хлопанью крыльев, когда несколько сот птиц одновременно срывались с веток тополей в небо.
Жили вороны, несмотря на презрительное название «чёрное царство», обычной птичьей жизнью. Боялись птиц более крупных, особенно из хищных: ястребов, орлов, которые редко, но залетали в эти края. Тогда они поднимались всей стаей, чтобы защитить свои гнёзда.
Нападали они на животных не столько из-за своей безудержной храбрости или неуживчивости, сколько из-за той же причины — защитить свои гнёзда, своё потомство.
Но бывало и по-другому, когда сами вороны становились добычей. То под машину проезжающую попадут, то, копаясь в земле, проворонят какого-нибудь хищника: лисицу или кошку. Каркает, каркает вот такая и накаркает себе беду.
Издалека все жители этого царства были похожи друг на друга, но это только на первый взгляд. На самом деле они отличались и по виду, и по характеру.
Одни выглядели более упитанными, глаже других. Они реже орали, всё больше крутили головами, где бы что стащить, принести к себе в гнездо. Гнёзда строили не где придётся, а в местах, где ветер потише и солнца побольше.
Другие были поголосистее, правда, пёрышки у них были всегда порастрёпанней и вид скандально-худощавый. Жили они не такой сытой жизнью, как первые, зато поинтереснее: встревали во все ссоры, любили стайные полёты, когда, как по команде, поднималась вся воронья стая над верхушками тополей, разворачивалась боевым порядком и с криками «Ка-арр!» неслась по небу грозной силой. Дух захватывало у них от этого зрелища, в горле — ком, на глазах — слезы. Наша сила!
И как в любом обществе: птиц ли, животных ли, людей, в вороньей стае попадались «белые» вороны.
Наш воронёнок имел окрас обычный, чёрный, может, слегка лишь отличающийся оттенком сине-чёрного от других, но был он не от мира сего, что ли. Хилый, слабый на крыло, без нахального блеска в глазах. Поначалу он вовсю старался не отстать от братьев-сестёр. Сидел в гнезде, пищал и пытался перехватить пищу у других, но у него это получалось хуже.
Все следили за полётами родителей, чтобы успеть захватить кусочек чего-нибудь съедобного и отправить в свой постоянно требующий желудок, а воронёнок смотрел на облака и оставался часто голодным. Оттого его братья-сёстры росли и крепли быстрее, а он оставался хиленьким и слабеньким.
Когда же настало время вылететь из гнезда, то он, к всеобщему смеху, просто вывалился и, цепляясь за ветки, шлёпнулся в заросли боярышника, да там и остался навсегда. И поэтому, когда стая поднималась над тополями по тревоге или просто поразмять крылья, в зарослях боярышника некоторое время трепыхалось его жалкое тельце, в конце концов он выпутывался и, отдуваясь, то ли перелетал, то ли перепрыгивал с ветки на ветку, добираясь до верхушек тополей, чтобы присоединиться к сородичам, но те уже возвращались к своим гнёздам.
Вначале над ним потешались и даже стукали его несильно клювом по голове. Дескать, в кого ты такой уродился, в воробья какого-то. А потом и вовсе перестали обращать внимание. Так, для поднятия настроения, долбанут его клювом, а он упадёт в свои заросли, и оттуда несётся обиженное «Хар-р, кла-р-р» вместо звонкого и громкого «Ка-а-арр!». Все хохочут, в смысле каркают.
Но так было лишь в редкие минуты ничегонеделания. Обычно же дел было много: весной вить гнёзда, чтобы в этих гнёздах откладывать яйца, а потом согревать их своим теплом и терпеливо дожидаться появления птенцов…
У воронёнка любимой так и не появилось. Он тоже хотел бы устроить гнездо, чтобы там появились маленькие птенчики, но ни одна даже самая захудалая ворона не глядела в его сторону. «С ним же не воронята родятся, а воробьишки», — хихикали они.
