Один Павлуха горько ходил вокруг дома, не зная, за что бы взяться. То изгородь поправит… А потом ни с того ни с сего вдруг взял да и выкрасил в другой цвет веранду. И она как-то странно стала смотреться, ярко-зеленая с замусоленными окнами и пыльными занавесками.
Через несколько дней, широко расхлобыстнув внутреннюю дверь и таща за собой наружную, в магазин задом запятилась запыхавшаяся Катенка.
— Совсем с Павлухой худо! — сразу же выпалила она. — Пить уже начисто бросил, да и есть, почитай, не ест. Весь аж серый стал. А тут, смотрю, письмо понес. Кому это, говорю, пишешь? Он сперва и разговаривать-то вовсе не хотел. Смурной такой. А потом оказалось — Витьке.
Закупив несколько метров клеенки и пару эмалированных мисок, она прямо с крыльца закричала полоскавшей на мостках Маруське:
— Марусь-ка! Скажи, что к за тобой. Сейчас приду телогрейки полоскать…
От мостков по пруду рябь пошла в сторону магазина Маруська звонко откликнулась:
— А я половики все вымыла!.. Чтой-то ты накупила-то?
Но Катенка уже переваливалась через колени на дороге к своей трехоконной избушке. Витька приехал в субботу.
— Вон, вон, с портфельчиком идет!
Серафима и еще две бабы из соседней Поповки подлетели к окну.
— Здоровый-то какой стал! — заметила поповская бабка. — Когда только здороветь успевают? Ко мне вон внучков-то привезли — с той осени не видала, — так я прямо и сказала: растут, как редиска!
— Говорят, зарабатывает кучу! — Серафима перелетела к следующему окну, чтобы лучше видеть. — Куртку вон болоньевую сам себе купил!
— Чего ж он, мирить их, что ль, будет? — поинтересовалась другая поповская баба.
— Так ведь Павлуха вызывал. Не знаю, не знаю, как у них решится-то! — Серафима покачала головой.
Субботу и воскресенье вся деревня с затаенным любопытством наблюдала за действиями Витьки. То и дело его болоньевая куртка синим пятном прыгала вдалеке по буеракам дороги от отцова дома к бабкиному. То и дело бегала Катенка к колодцу то с одним ведром, то с другим, подолгу простаивая у журавля. Выползла бабка Даша на свою завалинку посмотреть на моросящий дождик. Даже Маруська с мостков на пруду пыталась что-то разглядеть, пока мыла тазы, но, видимо, так ничего и не разглядела.
К концу моего рабочего дня в субботу она забежала в магазин.
— Катенка, ну, чего там? — с жаром спросила Маруська, когда та с важным видом прошествовала к прилавку.
— Вот уедет Витька, тогда и выясним… Павлуха с сыном и с бутылкой к жене пошел.
Все воскресенье ждали примирения. Но Витька уехал, а Полюха осталась у матери.
— Не приняла их с бутылкой-то, — рассказывала в понедельник Катенка. — Сказала, чтобы Павлуха обратно шел ее распивать. Павлуха-то бутылку эту тут же об дверь и шарахнул. А Полюха из окна еще и кричала, чтобы домой шел озоровать.
Жизнь потекла своим чередом. Многие уже вымыли избы и принялись за покраску веранд, наличников. Но занавесок еще не вешали. Этот самый торжественный этап оставался как завершающий.
Тут-то как раз я и завезла в магазин редкого оттенка половую краску, водоэмульсионные белила для печек и рулон новой клеенки — в каждой узорной клеточке по ярко-бордовой розе.
Очередь выросла, как по волшебству. Бабы галдели и, оставив тяжелые сумки с краской и клеенкой, бегали за мужиками, чтобы те переносили покупки в дом. Суматоха и беготня не прекращалась весь день. К вечеру пришла и Полюха.
— Пустите меня без очереди. Мне только сахару.
С самого своего ухода из дому она держалась как-то неестественно прямо, будто аршин проглотила, ходила степенно и говорила с горечью.
— Чтой-то ты, Полюха, клеенку-то не берешь? Да и краски-то опосля не хватит, — сказала Серафима.
— Куда мне? — откликнулась Полюха. — Я уезжаю скоро. А матери не надо.
— Бери, бери, пригодится, — увещевала и Катенка.
— Да чтой-то тут говорить? Вставай в очередь, да и нее, — пошла в наступление Серафима.
Полюха заколебалась. Перед ее глазами переливались под лампочкой раскинутые по прилавку ярко-бордовые розы. Мужики сумками таскали к дверям банки с краской.
— Бери, — напирала Серафима. — Девать некуда будет, мне продашь.
Полюха встала в очередь. Она накупила столько, что пришлось уносить из магазина в два приема.
Последние несколько дней перед праздником хлопоты были в самом разгаре: домывалось все недомытое, достирывалось недостиранное, докрашивались наличники, рамы…
Только одна Полюха была не у дел и с тоскливым видом праздно шла по деревне. На крыльце магазина она задержалась, рассматривая, что делается на пруду.
— Чтой-то ты прохлаждаешься? — добродушно заговорила Маруська. — Я вон сейчас все занавески выполоскала. Завтра вешать буду.
В руках у нее был таз с ворохом веселого разноцветного белья.
— А чего мне делать-то? — отозвалась Полюха.
— А я вон еще и полы помою, — не слушая ее, продолжала Маруська. — И половики расстилать буду… Ну ладно, побегу, а то некогда.
Полюха пошла обратно, стараясь не замечать улыбавшихся ей чистых окошек со свежими белыми наличниками и торчащими накрахмаленными занавесками. В этом предпраздничном ряду только ее дом выглядел буднично, неухоженно, с нелепо выкрашенной верандой.