Вдруг Маруська закричала ей вслед:
— Ой, Полюх, забыла совсем! Телеграмма тебе из города. Сейчас только по телефону передали. (У Маруськи, как у почтальонки, поставили в избе общественный телефон.) Дуська твоя да и Витька тоже хотят на праздник приехать. А я замоталась, чуть не забыла…
На другой день Катенка вихрем примчалась к пруду, что-то крикнула Маруське и с нею вместе ворвались в магазин. Стоявшие у прилавка Серафима и поповские бабы вытаращили глаза.
— Полюха-то, Полюха-то! Потолки моет у себя в избе! — тараторила Катенка. — Павлуха ей с утра баню затопил. Она занавески положила мокнуть. А он сейчас стекла новые ставит, наличники мажет.
— А чего она говорит-то? — поинтересовалась Серафима.
— Да говорит, сестра приедет с Витькой, а у нее один изо всей деревни дом немытый. Павлуха то и дело — воду в избу, воду из избы, воду в избу, воду из избы… Сегодня даже поросенка вычистил!
— Озорная она все же, Полюха, — высказалась Серафима. — Гляди-кося, избу хотела не мыть! В город собралась!
— Ну, теперь наладилась, — радовалась Маруська. — А то ведь и картошку сажать скоро. Как же!
А вот и пришло время, когда яркое весеннее солнце спозаранку приветствовало каждого, кивая: «Сегодня праздник! Сегодня праздник!» С утра многие мужики отправились на подводах к большаку встречать дорогих гостей. Чуть ли не из всех труб доносился сладкий дух преснух, пирогов и прочей лакомой деревенской стряпни. Привезенных гостей отпаивали и откармливали, словно спасенных при кораблекрушении. А днем всей деревней собрались на лужайке, на самом красивом месте, за прудом, вытащили столы, уставили городской и деревенской едой. И пошел пир горой, когда долго не смолкает гармошка и песни перемежаются плясками. Частушки ласточками перелетали с одного конца длинного стола на другой. Трава под топочущими плясунами стиралась, земля отполировывалась, соревнуясь с асфальтом.
Были здесь и дружные Павлуха с Полюхой, и Дуська, и Витька, и Маруська с Катенкой. Не было лишь поповских баб, но у них свой праздник, свое застолье.
Павлуха с трактористом дядей Сашей, приникнув голова к голове, самозабвенно распевали веселую «Ой при лу́жку, при лужку́», а потом, конечно, как водится, грустную:
Аккомпанировала им на аккордеоне Дуська, городская гостья, а вторили чисто по-деревенски, звонко и ладно, Полюха с Катенкой.
Поздним вечером нагулявшиеся пошли по домам. Полюха, добродушно полущивая семечки, подталкивала разглагольствующего впереди нее Павлуху, а им вслед согласно кивала головой бабка Даша со своей завалинки.
Врачи велели остерегаться всего: физических нагрузок, переохлаждения, сырости. Давясь и морщась, она проглатывала перед едой столовую ложку мешанины из меда, тертых орехов и лимона, которая должна была возродить в ее организме бодрый дух и юную энергию. Духа не было. И энергии тоже. Была апатия и вялость. Но однажды она сказала себе: «Так невозможно! Вокруг столько неожиданной музыки, света. Они что-то сулят. Это нужно узнать».
Выпал чистый снег. Ударил мороз. По вечерам с ближнего катка стали доноситься мелодии. Надев валенки, обмотавшись шерстяным платком, она шла туда, к яркому свету. На белом круге чистого льда скользили возбужденные, счастливые люди. Среди них были и ее одноклассники: вон тот длинный в белой кроличьей шапке, Шарапов. Вон Шура Стрельцова с подругой Верой. Смеются. Им хорошо. А она как у чужого праздника… У нее коньков сроду не было. Даже на санках детских не успела накататься — заболела во втором классе ангиной. Только выздоровела, опять слегла. Потом осложнение на сердце. Ревмокардит и прочее, прочее. Тоска… Врачи велели беречься. «Надоело. Сколько можно!» На антресолях откопала давнишние коньки с ботинками — имущество брата, который про них уже и забыл вовсе, вернувшись из армии, женившись и став серьезным человеком. Примерила: на три размера больше. Надела две пары носков. И вышло впору.
На каток пошла рано утром, чтобы никто не видел. К ее радости, лед был свободен, ни одного человека вблизи. Она тут же на скамейке переобулась и, расставив руки, для равновесия, медленно вступила на лед.