Я просила его зайти ко мне после работы. Он пообещал, и действительно, ровно в четверть восьмого был уже у меня. Гиви улыбался, ему предстояло продвижение по службе, и он искрение радовался этому.
Я разогрела обед, накрыла на стол. Скоро пришла мама, и мы сели обедать. Мама и Гиви ели с аппетитом, мне же кусок в горло не лез. Я хотела разлить в рюмки коньяк, но Гиви прикрыл свою ладонью.
— Нет, мне не наливай, я за рулем.
— Тогда сама выпью. — Я придвинула рукой рюмку к себе и выпила.
— С каких это пор ты пристрастилась к спиртному? — засмеялась мама.
— А мне это и сейчас не нравится. — Я выпила еще одну. — Просто я не пила с тех пор, как мы были на фуникулере, помнишь, Гиви?
— С того дня прошло не так уж много времени.
— Да, не больше десяти дней, но за этот короткий срок произошли существенные изменения, и в первую очередь со мной. — Следующую рюмку коньяка я пила медленнее.
— Почему ты говоришь загадками? Я не понимаю тебя. — Мама заволновалась.
— Мама, я пригласила Гиви для того, чтобы извиниться перед ним за одну-единственную ложь. А сейчас я не могу уже лгать.
И я рассказала обо всем, что произошло в тот памятный для меня день. Закончив свой рассказ, я взглянула на них. Гиви, уставившись в тарелку, ковырял в ней вилкой, мама смотрела на меня расширенными от изумления глазами, которые стали больше, по крайней мере, раза в три.
— Ты уходишь?.. И ты останешься у него?
— Да, мама. Меня, как видишь, никто не заставляет делать это, и я не сошла с ума. Нет. Я иду туда по своей воле, потому что он мне дороже всех. Я люблю его больше тебя, мама. И я ни за что не уступлю вам сегодняшний вечер. Даже если потом буду жалеть всю жизнь.
Мама вдруг сразу как-то обмякла и, закрыв руками лицо, проговорила дрожащим голосом:
— Если ты сейчас уйдешь, то никогда уже не вернешься.
— Мама, я могла ведь сделать так, что ты никогда ни о чем не узнала бы. Но, наверно, у меня еще есть совесть. Поэтому прошу, простите меня, облегчите мою вину перед вами.
Когда я уходила, они все еще сидели неподвижно. Не чуя под собою ног, я пришла к дому Зазы. В дверях я столкнулась с незнакомым парнем, который, даже не взглянув на меня, пинком открыл дверь, и я снова очутилась в полумраке комнаты, напуганная уже знакомым мне запахом.
Их было трое, не считая Зазы, отрешенных от мира, валявшихся на полу с пустыми лицами. Я без сил опустилась на стопку книг в углу комнаты.
Вот так встреча!
Когда я шла сюда, моему взору, словно в кино, рисовались картины одна прекраснее другой. Вот женщина входит в красиво убранную комнату: везде цветы, на белоснежной скатерти — ваза с фруктами и сладостями. Вот, улыбаясь, к ней подходит мужчина, они обнимаются, шепчут друг другу нежные слова. А он! Он даже не помнил обо мне!
Только что я причинила боль самому родному человеку, навсегда лишилась преданного друга, бросила всем вызов — и все из-за него. А он — это красивое животное — даже не помнит обо мне!
Почему, ну почему я сделала это, ведь знала, что он не любит, ведь он сам сказал мне, что для него нет разницы между мной и Додо, или Тиной, или Майей. Я, конечно, идиотка, хотя, впрочем… Разве я виновата, что люблю это животное, и люблю именно таким, какой он есть. Если можно было бы выбирать любовь, как выбирают, соответственно своим склонностям, книги в магазине, то все оказалось бы на своих местах: не было бы ни скандалов, ни измен, ни разводов. Если бы сердце спрашивало нас!
Слезы катились по щекам и капали на грудь. Я нащупала в кармане платок и вытерла лицо. И только теперь я заметила, что в комнате, кроме Зазы, никого не осталось. Он сидел в кресле и что-то шептал. Я присела на ручку кресла и окликнула его. Он не шевельнулся. Глаза его — иногда насмешливые, иногда задумчивые, иногда доверчивые, теперь застыли, словно стеклянные. Вдруг мне стало легко. Сейчас, даже вот такой, лишенный всего человеческого, он мой. Я могу сказать ему все, что думаю. Я прижала его голову к своей груди. Некоторое время он был спокоен, потом вдруг, отстранившись от меня, воскликнул:
— Нет, ты не моя мать!
Я вышла на балкон. Долго стояла там, облокотившись на перила, пока не замерзла. Потом вошла в комнату и села на диван. Но тут Заза подошел к дивану и улегся, положив голову мне на колени. Мне стало страшно. Ведь если что-нибудь ему померещится, он придушит меня, как котенка. Я боялась шевельнуться, спина затекла. Вдруг Заза замотал головой, и его вырвало. Осторожно подняв его голову и высвободившись, я зажала в руке испачканный подол платья и побежала в ванную. В ванной я разделась и натянула на себя рубашку Зазы, которая валялась там же. Смочив платок водой, я протерла его лицо. Он посмотрел на меня и улыбнулся:
— Как хорошо, Нино. Приложи платок ко лбу, а то голова раскалывается.
— Ну, как ты?
— Неважно. А ты?
— Прекрасно. — Я засмеялась и сунула ему под голову подушку. — Постарайся заснуть.
И он тут же уснул. Только теперь я почувствовала, как устала. Я постирала платье, повесила его и, примостившись в кресле, задремала.
На рассвете меня разбудил голос Зазы. Он удивленно смотрел на меня.