«Нино, малышка, моя самая любимая, самая красивая, самая родная! Как я хочу обнять тебя, как я соскучился по тебе! За те два дня, что я тебя не видел, я много понял: ведь ты родила сразу двоих — меня и моего сына, И я стал похож на тебя, как ребенок на свою мать; мне передались твои черты, твоя любовь. Мне нужна только ты, моя маленькая Нино, ведь это ты сделала меня человеком.
Твоя мама и Мери сейчас рядом со мной, они тоже хотели написать тебе, но я не позволил. Я хочу, чтобы сегодня ты думала только обо мне. И сегодня, и всегда. Я ревную тебя ко всем: к твоей матери, к Мери, даже к нашему сыну.
Прости, что я не пришел вчера. Я знаю, что ты простишь — ведь ты прощала мне и большее.
Я хочу тебе рассказать все по порядку, но у меня ничего не получается — я еще никогда так не волновался. Но я постараюсь.
Выйдя отсюда, я пошел к Мери и, хорохорясь, как петушок, сообщил ей о рождении сына. Я просил ее позвонить твоей матери и прийти ко мне на следующее утро, чтобы помочь мне в покупках всего необходимого для малыша. Ночью я спал на твоей подушке: хитрая, ты выбрала себе самую мягкую.
Утром пришла Мери, и угадай, кто еще? Твоя мама! Наконец-то и она признала во мне зятя. Знаю, для тебя это радость. Ведь будь твоя воля, ты на корню истребила бы все зло. Мне очень понравилась твоя мама, она похожа на тебя, с той разницей, что ты не так упряма. Она мне сказала, что уже была у тебя, и ты чувствуешь себя хорошо.
Потом пришли Темо и Отар, и, конечно, я не отпустил их, пока они не подняли бокалы и не благословили наш дом. Я счастлив, но благословение все-таки не помешает. Если бы ты видела меня в тот момент: ни дать ни взять — вылитый индюк, только не хватало детали, не знаю, как она называется, которая болтается у него под клювом. Ну, и я выпил немного. Твоя мама велела мне больше не ходить к тебе, сказала, что завтра пойдем вместе. Я проводил гостей и вышел прогуляться до роддома. Всю дорогу я громко пел, а прохожие меня слушали. Наконец меня остановил постовой и спросил, с чего это я кричу на улице в полночь. У этих милицейских совершенно нет музыкального слуха: как можно было назвать криком мое пение! Но когда я сказал ему, почему пою, он засмеялся и махнул рукой.
Окна роддома были темны, и я не знал, за каким из них спишь ты. На улице я был один. И вдруг я возмутился: где сейчас эти счастливые отцы?! Наверно, пьянствуют или храпят в своих постелях. Но они должны быть здесь. Здесь, как я, и так же, как я, должны молиться на эти окна…
Наконец появился один, он тоже пел, но не так хорошо, как я. И он тоже смотрел на окна. Потом он подмигнул мне: кто у тебя, дескать? «Сын, — ответил я, — а у тебя?» — «Дочь, — говорит, — сын уже бегает». Мы расцеловались. И то ли я потащил его к себе, то ли он меня — я уже не помню. Я познакомлю тебя с ним, он тебе понравится: тебе ведь нравятся веселые люди.
Вот так я и провел эти дни. Напиши мне, как ты, как ребенок, как наш Дито — пусть будет Дито. Это имя подходит к твоему. Когда тебя выпишут? Скучаешь ли по мне? Я задал тебе кучу вопросов, но ты ответь хоть на несколько, если тебя это не утомит, ты, наверно, и так устала читать мое длинное послание. Но это твоя вина — сейчас мне есть о чем писать, вот я и пишу. Ведь до встречи с тобой моя биография уместилась бы в нескольких строчках.
Мери и твоя мама, наверное, уже устали ждать, но я никак не могу справиться с этим письмом. Мне еще многое нужно сказать тебе, но это потом, ладно?
Когда тебя выпишут, я посажу тебя рядом и буду весь день и всю ночь, нет, два дня и две ночи, нет, я буду до конца жизни говорить. Я не дам тебе ни есть, ни спать, я буду рассказывать тебе о своих радостях и печалях, я докажу тебе, как безбожно я люблю тебя. Кстати, может быть, ты сможешь выглянуть из окна? Хоть издали я пошлю тебе поцелуй. Я буду ждать ответа, но ты не торопись. Я жду.
Твой Заза».