— Да-а-а чушь, — вяло возразил Ботрайт. — Не успокаивай меня моими же словами. Вон та херня, жующая камень — должна символизировать саморазрушение. Или воплощать совесть, которая вроде как, грызет? А может голод? Смотри, зубяки-то какие. А вороны, значит, предвестники сме-е-ерти. А ты — ну… просто что-то связанное с висельниками. Да, весь бред отчасти логичен, но не стоит искать здесь мистику, — капитан шмыгнул носом, откашлялся, сплюнул. — Просто я схожу с ума. И все.
Он опустил голову, ожидая бессмысленного продолжения. Но вдруг понял, что все вокруг стихло. Не стало даже непрерывного, монотонного хруста. Зато где-то далеко нарастал знакомый, громоподобный топот копыт. Ботрайт открыл глаза. На ярко освещенном поле кроме него не было никого. Пока. Дрожь земли усиливалась с каждой секундой. Из-за ближайшего холма показались подскакивающие наконечники копий. Спустя мгновение огромная орда конников перешла в галоп. Поднявшийся ветер гнал непрерывные зеленые волны по высокой траве. Сзади тоже слышались боевые кличи и рев сигнальных рогов. Брюс Ботрайт судорожно вздохнул, вставая во весь рост и расправляя могучие плечи. Ушла болезненная худоба, не было лихорадочной горячки, заставляющей колени мелко подрагивать, пропал постоянный гул в ушах, вызываемый неровным сердцебиением. К руке будто прирос, вселяя уверенность привычной тяжестью, старый боевой топор.
— Нет! — неожиданно высоким голосом выкрикнул капитан, отгоняя наваждение.
Он мешком завалился обратно в угол, на засаленное, скомканное одеяло. Тяжело дыша и ловя расфокусированным взглядом полуистлевшую тварь, скребущую камень лошадиными зубами. Она тоже была кошмаром, но далеко не таким страшным. Надежда на освобождение — вот что пугало по-настоящему.
— Освобождение от чего? Ведь эти опостылевшие стены держат лишь потрепанное тело, а не тебя самого, — Рональд Брикман снова покачнулся, почесывая заросший подбородок. Его развернуло чуть в сторону и теперь лейтенанту приходилось сильно коситься, что бы удерживать зрительный контакт. — Да что ты так щуришься, дружище? Я ведь за тебя переживаю.
Капитан молчал, до боли сжимая зубы. Он, разумеется, понял намек. Но самоубийство было сродни дезертирству. А Брюс Ботрайт не был дезертиром.
— Самый легкий выбор — почти всегда бывает неверным, — процедил он своим поставленным командирским голосом. И боясь, что не сможет продолжить в том же духе — заговорил шепотом. — Я переживал и не такое… Важно знать своего врага. А я знаю. Вы лишь видения… проклятое наваждение… сон наяву.
Губы лейтенанта скривились в скептической ухмылке. Попытавшись указать куда-то кивком — он гротескно задергался на веревке.
— Сон говоришь? А зачем спящему это?
Ботрайт не без труда проследил за взглядом покачивающегося лейтенанта. И растерянно уставился на свой топор. Он не помнил, когда взял его в руки. Лоснящаяся деревянная рукоять была теплой на ощупь, по крепкому лезвию скользнул многозначительный тусклый отсвет.
— Ну я же здесь один, — принялся оправдываться капитан. — Да еще эта тварь, — хруст крошащегося камня чуть усилился. А лейтенант снова улыбнулся. Гаденько так, с нескрываемой издевкой. — Да, одно с другим не вяжется… И что? Как бы там ни было — пока я справляюсь. С вами.
На самом деле он не был уверен, что и правда справляется. Все чаще случались провалы в памяти. Пару раз Ботрайт приходил в себя где-нибудь на стене или во внутреннем дворе крепости. Иногда с оружием в руках. Пока, вроде бы, никто не пострадал. Но минувшие битвы и сражения все чаще вытесняли действительность из угнетенного сознания капитана. Он старался как можно реже покидать свои покои, отчасти потому, что боялся кого-то убить или покалечить. Но солидного опыта, как жизненного, так и боевого, с лихвой хватало для понимания ситуации, сложившейся в гарнизоне.
Исчезновение нескольких бойцов или даже их частей — представляли куда меньшую угрозу обороноспособности Дурн-фара, чем развернутая в такой момент, радикальная борьба с подобными случаями. Каннибализм, как ни крути, встречался не так уж редко. Ботрайт уже бывал в длительной осаде и насмотрелся всякого. Он знал, что пока падальщики прячутся по углам, страшась показаться на свет — надежда еще есть. А удержать людей такого сорта в повиновении может только тот, кто внушает страх. Но если вдруг окажется, что командир ослаб, что его рука больше не в силах удержать плеть… или топор…
Тяжелая секира полетела прямо в голову отвратительной зубастой твари. Загремело дерево, в стороны брызнули щепки. Вместо полуистлевшего вурдалака, вгрызающегося в пол, в полутьме чернели контуры опрокинутого стула с высокой спинкой.
— А если слабость не в руках, а в голове? — насмешливый голос лейтенанта прозвучал резко, словно звонкая пощечина.
Ботрайт обернулся, сжав кулаки и скрипя зубами, готовый броситься на врага. Но комната, как и раньше, была пуста.
