Вера кивнула, дав понять, что услышала то, что хотела. Но или слишком резкий кивок или забегавшие глаза Веры, которые та прятала от хитрого взгляда Джессики, рассмешили мулатку. Она хихикнула и приблизившись к Вере громко прошептала ей прямо в ухо:
- Твой кивок означает, что при встрече я должна сообщить Вячеславу, что я тебя встречала, и что ты просила ему передать, что его совсем не забыла? Ведь так?
Вера ещё резче и ещё смешнее кивнула, от чего они рассмеялись уже вдвоём. Топтавшиеся в стороне убры и стоявший у входа в лабораторию охранник-армеец удивлённо смотрели на нелепо-весёлую беседу офицера спецназа и тёмнокожей резервантки.
Но возвращение в Урочище после похода в Ботаники вызвало у Веры затяжной приступ депрессии. Ей приходилось видеть смерть, приходилось видеть больных, приходилось видеть умирающих. Но никогда она не была очевидцем медленной гибели целого поселения. Она привыкла, что если где-то беда, значит нужно уничтожить врага, явившегося источником этой беды. В бою можно погибнуть, но бой с врагом – это очевидное средство победить и помочь людям. А против этого врага – спор и грибницы мутировавшего гриба – Вера была бессильна. Она вынуждена принять, что несколько десятков человек в Ботаниках ждут своей кошмарной участи. Многие из тех, кого она видела в числе здоровых, теперь пребывают в лепрозории, а некоторые пополнили ту разросшуюся кучу, которую даже не назовёшь могилой.
Ещё одной причиной тяжёлых Вериных мыслей, было то, что в Ботаниках остался один из инженеров, фактически обречённый на медленную смерть. Косвенно виновата в этом была она – ведь она сознательно дала условную команду «Холод», то есть запретила применять своим людям оружие. Положение о спецназе разрешало командиру давать такой приказ во время боевой операции только «в крайних случаях при явном численном превосходстве над невооружённым гражданским противником». Не скажи она слово «Холод!» и временный администратор наверняка бы валялся на полу своего поселения ещё до того, как притронулся к кому-нибудь из членов экспедиции. Почему она это сделала? Тут всё ясно – там была Джессика, которой Вера не хотела показывать кровавое шоу. И дело даже было не столько в Джессике, сколько в глупой мимолётной толком не сформировавшейся мысли о Вячеславе, овладевшей ею за те пол-секунды, в которые она принимала решение. Какой-то примитивной бабской логикой она увязала Джессику с Вячеславом, как будто бы мулатка при каких-то обстоятельствах могла ему рассказать о жестокой, кровожадной Вере. Как глупо!
Но дело сделано, команда «Холод» прозвучала, хотя ботаников было больше и один из них был с мечом. А значит Вера превысила свои полномочия, что повлекло последствия, и теперь её могут судить. Свои, убры, конечно, её не сдадут – слишком её уважают в Урочище, да и плевать солдатам на потери штатских. В рапорте по результатам задания она о команде «Холод!» тоже умолчала. «Куда надо» пожелали бы сообщить и капризная трусливая профессорша и второй инженер, потерявший своего коллегу. Но это только, если они поняли, что за команду дала Вера, а это маловероятно. Зато вот штабист: он-то наверняка всё понял и скорее всего сделает то, что должен сделать. Вера хорошо помнила судьбу Зозона, отказавшегося расстреливать детей и женщин в каком-то из мятежных поселений. Её ситуация была не лучше, а «смягчающих обстоятельств» у неё в разы меньше, если вообще они у неё есть. Она представила следователя, зачитывающего приговор на общем построении посреди Урочища, позорный срыв погон и переодевание в рубище. А потом рабочие закуют её ноги и руки в цепи и остаток дней она будет трудиться на каторжных работах на Поверхности, пока не выхаркает свои лёгкие или не сгниёт от рака. Она бы предпочла по-срочному умереть в бою, но такой возможности ей не давал Тхорь или кто-то, стоящий над ним. Веру никуда не посылали, хотя остальные не задействованные на войне солдаты, уходили уже не раз. И она всё больше убеждала себя в том, что это из-за инцидента в Ботаниках.
Общих тренировок в Урочище на время войны не проводили, а саму себя заставить тренироваться теперь Вере было тяжело. Большую часть времени она лежала на шконке, теребя в руках недоделанную Пауком лошадку, или перечитывая «Дзiкае паляванне…» или просто тупо уставившись в потолок. Так шли дни за днями, пока дневальный из числа тех, с кем она ходила в Ботаники, однажды не заглянул в казарму и с неподдельной тревогой сообщил:
- Стрелка, к тебе следователь.
Ну вот, теперь всё разрешится. Ожидание приговора в любом случае хуже самого приговора. Да и время сейчас не самое плохое – в Урочище нет Сахи и Пахи, да и вообще почти никого нет, и её позор останется только её позором. Но эти фаталистические мысли не сильно успокаивали Веру и она, прежде чем выйти из казармы, остановилась и сделала успокаивающее дыхательное упражнение, чтобы хотя бы достойно выглядеть в последний момент.
