Позаимствовав от партизан их ритуал почётного ухода в верхние помещения, государство устраивало такое же торжество для тех, кто сделал выбор уйти из жизни. Причём всё за счёт государства: красивые речи, выпивка для провожающих; даже музыка и танцы. На такие мероприятия Республика направляла целую бригаду, в которую входил инспектор, врач, музыканты, два рабочих похоронной бригады, ну и, конечно, несколько армейцев на тот случай если что-то пойдёт не так, как планировалось. Кульминацией действа являлся прилюдная мощная инъекция опия герою-инвалиду, который с блаженной улыбкой под аплодисменты земляков и отдание чести армейцами закрывал глаза, и через некоторое время его сердце останавливалось. Всё было рассчитано на то, чтобы убедить народ в абсолютной безболезненности процедуры и почётности принятия решения о добровольном уходе из мира. Теперь же в Парламенте центровики лоббировали ужесточённую редакцию Закона, которая бы позволяла предавать эвтаназии младенцев с отклонениями, а также осуществлять её в принудительном порядке не зависимо от желания инвалида.
Генерал Дайнеко был одним из сторонников «чистоты народа», считавший даже ещё не принятую редакцию закона об инвалидах слишком мягкой. Группа высоких чиновников Республики давно были вдохновлена прорабатываемой учёными концепцией «чистоты генетических линий». Это учение воскресило забытые со времен Второй Мировой войны взгляды на тех, кто обладал малейшими отклонениями от общепризнанного «стандарта республиканца». Даже если эти отклонения не мешали его труду, зачатию, рождению и воспитанию детей. Как несоответствие стандарту поборниками новой концепции расценивалось излишняя болезненность, физическое несовершенство, сниженный интеллектуальный уровень. Эта категория людей считалась работоспособной, а значит полезной, но «бесперспективной в генетическом плане». А поэтому, пока что на уровне секретных исследований и докладов рассматривался вопрос о возможном принятии в будущем закона о «принудительной стерилизации и поражении в правах носителей бесперспективных генетических линий», который должен был выделить новую категорию «подграждан», которые подлежали стерилизации по решению специальной комиссии и их ожидало промежуточное положение между обычными гражданами и каторжанами.
Вера знала о существовании подобного течения по недвусмысленным высказываниям некоторых преподавателей во время её обучения в Университете. Да и Вячеслав несколько раз, не скрывая возмущения, называл некоторых своих коллег последователями фашизма. И Вере врезалась одна фраза, сказанная Вячеславом:
- Они не оставляют никаких шансов никому, кто не подходит под кем-то выдуманные «стандарты республиканца»: не Хынгу, не этой умнице из Резервации … как её … Джессике.
Вера из курса «истории Муоса» знала, что именно генерал Дайнеко через год после победы Революции добился создания Резервации, не смотря на то, что подданные короля Мавритании, да и сам король, оказались самыми отчаянными воинами, дравшимися в Большом Гараже во время Великого Боя. Поэтому увидеть мулатку в своих аппартаментах он не пожелал бы даже в самом страшном сне. И ему было плевать на то, что Джессика закончила с отличием Университет и за пару лет стала высококлассным врачом. Его не впечатляло, что Джессика уже имела учеников и создала в Резервации маленький филиал Госпиталя, лечившего не только резервантов, но и жителей других поселений, согласившихся на операции у чернокожего хирурга. Как глава Службы безопасности, он знал, что именно Джессику регулярно вызывали в Госпиталь на врачебные консилиумы и ассистировать при операциях в отношении членов Инспектората. И он знал, что именно Джессика создала новый антибиотик, благодаря которому спасена не одна жизнь. Наоборот, генерала возмущали те налоговые и миграционные послабления, которые в последнее время сделал для Резервации Инспекторат благодаря успехам Джессики.
Так или иначе, личное присутствие врача Резервации на очередном совещании в Штабе было категоричным требованием Шестого следователя. Как будто та специально издевалась над генералом, испытывая удовольствие от его постоянных уступок, граничащих с унижением. Дайнеко, переборов себя, дал согласие, но тут же для себя решил: «Всё! Эта выскочка становится серьёзной проблемой. Разберётся с бомбой и поставим на ней жирную точку!». А потом неожиданно про себя повторил слова классика тоталитаризма: «нет человека – нет проблемы».
