– Не садись, а присаживайся! Уж следователь-то должен знать!
– Молчать! – Мама пристукнула ладонью по столешнице, и я вправду увидел в ней Железную Леди, как ее называли сослуживцы, женщину, которую не может сломать ничто на свете. Сидит внутри больного тела прежняя Железяка, сидит! Стержень никуда не делся!
– Что с тобой происходит, скажи! – Мама сдвинула брови, и ничего в ней не было слабого, больного. – Сын! Давай поговорим откровенно, без твоих шуточек и умолчаний! Что с тобой?! Ты будто дерьмо, которое плывет по канаве – куда прибьет, туда прибьет! Я тебя не узнаю! Я молчала все это время – думала, пройдет все, одумается, но дело заходит все дальше! Что с тобой?! Ты переживаешь из-за гибели Петровича, я тебя понимаю, но прошло время, а ты так и не поднялся! Не встал на ноги! Из тебя будто вынули стержень! Что случилось?
Мама, мама… ну что я тебе скажу? Что каждый день смотрю в зеркало, чтобы увидеть – не стал ли я светиться сильнее? Что мне нравится выпивать Бесов, и я от этого едва не кончаю? Что жить не могу без убийства Тварей? Что я маньяк, которого разыскивают оперативники всех районов города? ЧТО я тебе могу сказать?
– Опять молчишь… опять! Сынок, почему ты бросил бокс? Ты же так за него держался! Из-за Петровича?
– Ну… ты же сама сказала, что бокс нужно бросить, – вяло сказал я, пряча глаза за ладонью. Вроде как устали они от солнца…
– Я сказала, да! И ты что, сразу бросился исполнять?! Да щас прям! Это же ты! Я тебя как облупленного знаю! Знала. А теперь – не знаю…
Мама тяжело вздохнула, облокотилась на стол, подперев кулаками подбородок, и стала смотреть мне в лицо – будто просвечивала рентгеном.
Я тоже молчал. Сказать нечего, да и не о чем. Права она, это уж само собой ясно. Встать и уйти – невежливо и нехорошо. Мама этого не заслужила, точно.
– А что у тебя с девочками? Ты… встречаешься с кем-нибудь? Сынок… с тобой все нормально? Может, ты… перестал любить девочек?
Я чуть не заржал! Вот мне еще этого только не хватало! Мать меня подозревает в том, что я гомик! Не убийца, не маньяк, не странный тип, который видит светящихся людей, – гомик! А что – бритва Оккама в действии! Наиболее вероятное. Не Бесы!
– Ну, так-то я пойму… главное, чтобы тебе было хорошо, сынок! Ты поделись со мной… не таи в себе!
Вот тут я заржал – истерично, до слез, едва не падая со стула. Все, что накопилось у меня за эти годы, все, что случилось в последний, страшный год, – все вылилось в яростном, с нотками истерики смехе. Я хохотал, смотрел на серьезную, даже траурно серьезную маму и снова ржал. И так продолжалось минут пять – кошмарно долго и кошмарно безумно.
– Все? Полегчало? – Мама кивнула, будто подтверждая свои наблюдения, и я подтвердил:
– Немного. Мам, я не гомик. Мне просто ничего не хочется. Мне все скучно. Да, после смерти Петровича бокс мне стал не интересен, и я не могу с собой ничего поделать. Неинтересно, и все тут! Надо бы, конечно, ходить в спортшколу – организм требует. Хочется движения, чтобы кровь бурлила! Но как вспомню, что сейчас вместо Петровича какой-то… хмм… человек со стороны, и с души воротит. Не могу! Не хочу.
– Пойди в какие-нибудь единоборства! Если бокс не интересен! Сейчас полно секций единоборств пооткрывалось – их вначале запретили, 219-я статья, слышал? Вот. А сейчас опять открываются. Интересно! Всякие там японские штучки! Или китайские – я не особо разбираюсь. И по голове не бьют! И спорт! И экзотика! Я с ребятами созвонюсь, узнаю – где лучше! И давай тренируйся!
– Мам… ерунда это все! – досадливо сморщился я. – Балет один! Они же не бьют, а раз не бьют – толку от них? Балеруны… Я вот что хотел бы… ты мне говорила про то, чтобы поступить в университет… я согласен! Надоело в школе. Скучно. Они все такие банальные, такие…
– Такие дети? – усмехнулась мама и довольно кивнула: – Давно бы так! Вот и интерес к жизни! А то сидишь в четырех стенах и носу на улицу не кажешь! Хоть бы девчонку завел! Ты точно не… того?
– Тьфу! Мам, прекрати! И так до истерики довела! Давай звони своим дружбанам, учиться в университете буду!
Я не знаю, каким она там дружбанам звонила и какие усилия для этого приложила, но только через пару недель мне позвонили из школы, вызвав на беседу с директором (это был уже другой директор, не та пергидрольная блондинка, что раньше, несколько лет назад).
Документы были уже готовы, назначен день экзамена – чисто формально, для галочки, потому что все в школе знали о том, кто я такой и что могу. Беседа, а через неделю экзамен – скучный, вялый – кому охота в такую жару «допрашивать» некое молодое дарование на предмет определения его знаний? Отпуск, теплынь – на дачу нужно, на море, да куда угодно, лишь бы не видеть эти постылые стены!
Да на лицах учителей было написано: «Откуда же ты такой придурок взялся?! Исчезни, проклятый!» И я исчез, как перелетный гусь, унося в клюве заслуженную золотую медаль. Уже и не помню – которую по счету, если учесть медали за чемпионаты.
