Фурер оставил предсмертное восьмистраничное письмо, в котором стремился опровергнуть данные против него показания, настаивал на своей честности. Тем не менее, он признавал ряд ошибок и в частности то, что фактически стоял на позициях троцкизма в 1923 г. Напомню, что троцкистом был Никита Хрущев, о чем речь пойдет далее. Для многих большевиков это письмо Фурера могло быть достаточно, чтобы простить его поступок, но не для Сталина, который не понимал убийц, обоснованно полагая, что ими движет страх разоблачения. Действительно, зачем честному человеку кончать с собой? Еще одна важная деталь, Фурер покончил с собой не сразу, как только Лившиц ему сообщил о даче против него показаний, а лишь 16 числа, убедившись, что его положение безнадежно. Это значит, что Фурер знал о даче против него новых показаний, его информировал лично глава секретно-политического отдела ГУГБ НКВД Молчанов, о чем было сказано на пленуме ЦК в марте 1937 г.:
«Больше того, Молчанов, будучи лично связан с троцкистом Фурером, систематически рассказывал ему об имевшихся в Секретно-Политическом отделе секретных данных об антисоветской деятельности троцкистов. Как сейчас устанавливается следствием, Фурер осведомлялся об этом у Молчанова, действуя по прямому заданию руководителя всей троцкистской диверсионно-шпионской террористической организации на транспорте Лившица».97
Ситуация постепенно улеглась, в декабре Хрущев посетил кабинет Сталина, где по его свидетельству вождь назвал Фурера троцкистом. Фурер умер, унеся все секреты с собой в могилу, он не сдал следствию Хрущева и его подельников. На пленуме ЦК 4 декабря 1936 г. Сталин ясно дал понять, что поступок Фурера – поступок врага партии:
«Собственно говоря, если я чист, я – мужчина, человек, а не тряпка, я уж не говорю, что я – коммунист, то я буду на весь свет кричать, что я прав. Чтобы я убился – никогда! А тут не все чисто. […] Человек пошел на убийство потому, что он боялся, что все откроется, он не хотел быть свидетелем своего собственного всесветного позора. […] Вот вам одно из самых последних острых и самых легких средств, которым перед смертью, уходя из этого мира, можно последний раз плюнуть на партию, обмануть партию». 98
Сталин оценил и письмо Фурера:
«Какое письмо он оставил тоже после самоубийства, прочтя его, можно прямо прослезиться. […] А человек мало-мальски политически опытный поймет, что здесь дело не так. Мы знаем Фурера, на что он был способен. И что же оказалось? Он прав, он любит партию, он чист, но при мысли о том, что кто-либо в партии может подумать, что он, Фурер, когда-то смыкался с троцкистами, нервы его не выдерживают, честь его не позволяет остаться ему жить. […] А что оказалось? Оказалось хуже не придумаешь».
