— Надо поднять труп, чтобы извлечь из-под него второго пострадавшего, — предложил Йозеф Шаррбигель. В виде исключения это был не медик, а член совета общины и одновременно владелец булочной-пекарни «Шаррбигель».
— Нет! Ни в коем случае! Положение трупа менять нельзя! — завизжала с галерки копия Мардж Симпсон.
Однако владелец пекарни настоял на своем. Тело Либшера со всеми предосторожностями переложили в другое место, и Штоффреген оказался в положении лежа на боку. Из ушей несчастного текла кровь.
— Плохой знак, — констатировал доктор Шваммингер.
Известие о том, что обнаружена вторая жертва, молниеносно распространилось среди оставшихся. Началась новая волна паники. Неизбежный эффект испорченного телефона превратил «вторую жертву» в «еще несколько жертв» и даже «в огромное число погибших и тяжелораненых». Каким образом в эти драматичные приукрашивания и спонтанные спекуляции затесалось слово «инфекция», осталось загадкой, но в итоге измученный разум оставшихся в зале вскипел еще раз, и новая волна паники чуть было не переросла в цунами, которое наверняка сделало бы невозможной транспортировку обеих жертв. «Заразно! Очень заразно! Чрезвычайно заразно!» Слово спонтанно мутировало, приобретая угрожающие формы и распространяясь в публике так стремительно, словно оно и было той самой инфекцией.
Однако в этой суматохе, среди истошных воплей, отчаянных просьб о помощи и беготни, пианистку Пе Файнингер вдруг посетила вполне разумная идея. Артистка села за рояль и продолжила игру с того самого места, на котором остановилась. «Пир-рили-бум… пир-рили-бум», — нерешительно прозвучало со сцены. И как в той легенде, в которой дикие, агрессивные медведи, готовые вот-вот разорвать жертву, успокоились и улеглись на землю, услышав звуки виолончели, льющаяся из-под пальцев скандально известной пианистки мелодия сумела притушить зарождающуюся в публике истерию.
Два патрульных полицейских сделали все от них зависящее. Вообще-то их никто не вызывал — дежурство поначалу шло как обычно, без происшествий, они не спеша расхаживали по улочкам в наушниках, слушая радиотрансляцию футбольного матча. Заметив буйство проблесковых маячков возле концертного зала, патрульные позвонили в участок, вызвали подкрепление и вскоре уже топтались в фойе, пытаясь разобраться в происходящем. Увидев двух окровавленных человек, выходящих из дверей (это были доктор Валлмайер и доктор Шивельфёрде), копы решили, что случилась какая-то крупная катастрофа — террористическая атака или падение самолета в самую середину зрительного зала. Действуя строго по инструкции, они вызвали Службу технической помощи, позвонили в военную полицию американского гарнизона, квартирующего здесь с конца Второй мировой войны, и на всякий случай — в расположение войск бундесвера. Ведь именно армия с недавних пор отвечала за контртеррористические операции, об этом даже писали в какой-то газете.
— Я направляю вам в помощь эскадрилью истребителей из двенадцати боевых самолетов, — сказал дежурный офицер из части имени Иоганна Генриха Люттенгоффера.
— Что-что вы нам посылаете? — изумленно переспросил обермейстер полиции Остлер, коренной житель курортного городка.
— Ничего. Я пошутил. Такие вещи не входят в сферу нашей ответственности. Вы твердо уверены, что это была террористическая атака?
Нет, твердой уверенности в этом у Остлера не было, поэтому они с коллегой, обермейстером полиции Хёлльайзеном, решили позвонить в Мюнхен, в Федеральное ведомство уголовной полиции.
— Кто приедет? — поинтересовался Хёлльайзен.
— Гаупткомиссар Еннервайн, — отозвался Остлер.
— Еннервайн?..
С лукавым видом подтолкнув напарника в бок, Хёлльайзен вполголоса завел первый куплет знаменитой песни о трагической судьбе браконьера[5] Еннервайна:
— Жил-был охотник, молодой и статный…
— Кто же его отправил на тот свет?! — вполголоса пропели дуэтом полицейские и так же тихонько довели куплет до конца.
К тому моменту, когда на месте происшествия появился тезка воспеваемого в этой песне охотника, гаупткомиссар полиции Губертус Еннервайн, большинство следов оказались растоптаны и утрачены, жертв еще не увезли в судебный морг, самые важные свидетели ушли домой, не оставив никаких координат, и, напротив, в фойе скопилась огромная толпа доброхотов, желающих «непременно и срочно» дать свидетельские показания, что нередко оборачивается еще более серьезной проблемой, чем мучительный поиск свидетелей.
