Кафе располагалось в удачном месте, на полпути из Краснодара в Новороссийск. Это обстоятельство Земеля использовал с выдумкой. Двор был огорожен невысоким плетнем, свитым из лозы. Внутри него все напоминало добротное казацкое хозяйство: колодезь с задранным к небу журавлем и толстой бечевкой, на которой болталось деревянное ведро, в глубине двора стояли телега с сеном и бричка. Само здание представляло собой точную копию хаты казака: крыша была крыта камышом, а стены, недавно побеленные, сверкали умопомрачительной белизной.
— Здрасте! Шо, нравится? Захотьте, не пожалкуете! — весело приветствовала Имерлидзе молодая разбитная казачка.
— Красивое место, — согласился Имерлидзе.
— А у хате ще краше. Проходьте. Кухня наша добра. Кваску попьете. По такой жаре будэ в самый раз.
— Не захочешь, а зайдешь, так здесь все здорово устроено, — похвалил Имерлидзе.
— Це усэ хозяин. Голова вин у нас!
— Молодец! Кто такой?
— А вы шо, не знаете?! — искренне удивилась казачка.
— Нет. Я первый раз в ваших краях.
— Понятно. Хозяин наш — Мыкола Пацан — настоящий казак.
— Пацан, говорите? И сколько тому мальчику лет? — пошутил Имерлидзе.
— Ха-ха, — заразительно рассмеялась казачка и, задорно подмигнув, ответила: — Сами побачите, який вин мальчик.
— А он на месте?
— Да, тилькэ с базара приехал.
Имерлидзе потянул носом, затем причмокнул губами и сказал:
— Да, вкусно пахнет. Так и быть, зайду перекусить.
— Заходьте, не пожалкуете, — пригласила казачка и раскрыла дверь.
Имерлидзе вошел в хату и в полную грудь вдохнул живительную прохладу. В воздухе смешались запахи мяты и богатой кубанской кухни. В этот ранний час в зале было немноголюдно. Десяток приезжих, в основном туристов, направлявшихся к морю, и парочка местных завсегдатаев — вот и вся публика. Пробежавшись по ним взглядом, Имерлидзе остановил его на дородной женщине и крепко сбитом мужчине лет сорока, о чем-то говоривших за стойкой бара. Присмотревшись к нему, он с трудом узнал Земелю. Агент грузинской разведки мало походил на того Пацана, который был запечатлен на фотографиях четырнадцатилетней давности. От лихого казацкого чуба осталась лишь жидкая прядь. Пышные черные усы поблекли и уныло обвисли. Прежними остались нос, далеко выдавшийся вперед, и шрам, начинавшийся у левого уха и заканчивавшийся у подбородка.
Закончив разговор с барменшей, Пацан вышел из-за стойки и направился на выход. Имерлидзе воспользовался этим и обратился к нему:
— Извините, Петр Тимофеевич, вас можно на минуту?
— Да, — ответил Пацан и остановился.
— Спасибо. У меня к вам небольшой разговор.
— Только ненадолго, у мэнэ дил по горло.
— Это не займет много времени.
— Ну, хорошо, — согласился Пацан, окликнул барменшу: — Варя, принеси нам кваску, — и присел за свободный столик.
Имерлидзе присоединился к нему. Барменша с поразительной для нее живостью подлетела к ним и выставила на стол две кружки холодного кваса.
— Наш фирменный, рекомендую, — предложил Пацан.
Имерлидзе, сделав один, за ним другой глоток — квас действительно оказался превосходным, похвалил:
— Отличный, давно такого не пил.
— Стараемся, шоб клиент был доволен. Для нас он больше чем гость! Это наш девиз! — подчеркнул Пацан и, подождав, когда Имерлидзе утолит жажду, спросил:
— Так шо за разговор?
Имерлидзе, справившись с волнением, многозначительно посмотрел на Пацана и ответил:
— Вам большой привет от старых друзей, которые вас помнят и ценят.
— Друзей? Яких? Их у мэнэ багато.
— Таких, как они, не может быть много, — продолжал говорить загадками Имерлидзе и затем назвал первую часть пароля: — Вахтанг рассчитывает на помощь Земели.
— Какой ще Вахтанг?! Земе… — Пацан осекся, и в следующее мгновение на его лице недоумение сменила застывшая маска неподдельного ужаса.
Спустя четырнадцать лет кошмарное прошлое, которое он все эти годы пытался вычеркнуть, вырвать из памяти, безжалостно напомнило о себе. Пацан судорожно дернулся и студнем расплылся по стенке. Перед ним, как наяву, в чудовищном калейдоскопе смешались события того рокового дня, навсегда изменившего всю его жизнь.
Март 1993 года. Абхазия. Он в составе добровольцев из кубанской казачьей роты вместе с абхазскими ополченцами поднялся в атаку, чтобы выбить из Сухума оккупантов — грузинских гвардейцев. Ноги тонули в сугробах. Ледяная мартовская вода обжигала тело, острые камни рвали одежду и до крови ранили руки. В стремительном броске рота форсировала Гумисту и залегла в прибрежных скалах. Саперы ушли вперед проделывать проходы в минных полях. И тут предрассветную тишину вспороли пулеметные и автоматные очереди, заухали тяжелые минометы, и надрывный вой смерти обрушился с небес на цепи атакующих. Земля содрогнулась, и стена артиллерийского огня отрезала передовую группу от основных сил. Последнее, что осталось в памяти Пацана: яркая вспышка, упругая волна опрокинула его на землю, и перед глазами все померкло.
