— Пока ты до такого позора не дожил, давай условимся: перед тем как сделать что-нибудь, ты хорошенько подумаешь, ладно ли выйдет. Можешь такое обязательство на себя взять?
— Могу! — восторженно подтвердил Степа.
И Тоня живо представила себе, как твердо он сейчас уверен, что отныне будет обдумывать каждый свой шаг и поступки его будут удивительны и блестящи.
А более трезвый товарищ Моргунова сказал со вздохом:
— Раньше думать не помогает. Пока думаешь — все хорошо получается, а потом выходит плохо.
— Нет, друг, так бывает, когда люди плохо думают, — отозвался Круглов и тихо сказал Тоне: — Я бы не взялся их воспитывать, знаете… Очень мне все в них нравится. И сейчас как следует пробрать не могу… Уж там педагоги окажут подобающее воздействие.
— А Надежда Георгиевна поправится непременно, — заговорила Тоня, продолжавшая думать о старой учительнице. — Не надо ей со школой расставаться. Она всегда говорит, что около ребят здоровее и бодрее становится.
— Ну-ну, ей лучше знать, — ответил Василий Никитич.
Через несколько минут Тоня поняла, что он задремал. Успокоились и ребята. А Тоня сидела, боясь пошевельнуться, чтобы не потревожить своих соседей. Она глядела в темноту и чувствовала в себе большой и ясный покой. Ей, как и мальчикам, поездка казалась волшебной.
Завораживало плавное скольжение в черно-белой мгле, которому бесконечные повороты дороги придавали особую прелесть. Рядом ровно дышал человек, только что говоривший с ней, как с дочерью, а там, в поселке, около Надежды Георгиевны был врач, деловитый, уверенный, с большими белыми руками и громким голосом. Ее, Тоню, ждал друг… Как жадно будет он слушать рассказ о ее приключениях! Ждала и бригада — верные, напористые ребята. Конечно, они встретят ее хорошей вестью о золоте, найденном ими…
Сколько времени ехали, Тоня не знала, но внезапно ей стало холодно, и она услышала изменившийся голос ветра. Нагнувшись вперед, она старалась разглядеть что-нибудь сквозь ветровое стекло. Машина шла очень медленно, а свист ветра становился все резче. Тоня поняла, что теперь ветер не утихнет и будет бушевать всю ночь. Впервые за эту зиму на землю пришел буран.
Она забеспокоилась и уже не спускала глаз с шофера, который, повидимому, тоже тревожился, озабоченно поглядывал по сторонам и бормотал что-то сквозь зубы.
Тоне удалось разглядеть какие-то строения. Шабраки, по ее расчетам, проехали уже давно. Значит, они в Белом Логу. На одно мгновение мелькнула мысль, что разумнее было бы переночевать здесь, но водитель молчал, а он, конечно, первый заговорил бы об этом, если бы было необходимо. В конце концов, осталось немного, значит надеется доехать.
Но прошло еще минут пятнадцать, и шофер обернулся:
— Плохо, Василий Никитич.
— Василий Никитич спит, — шопотом отозвалась Тоня.
— Кто спит? Ничего подобного! — сейчас же послышался спокойный голос. — Что там, Никанор?
— Не доедем. Заносит. Дороги не видать.
— Не пугай, не пугай!
Василий Никитич сел поудобнее, откашлялся и закурил.
Машина шла еще некоторое время, затем резко накренилась и стала.
— Приехали! — сказал водитель и тихо выругался.
— Вылезать? — спросил секретарь.
— Вылезайте, Василий Никитич, и вы, гражданочка. Ребят можно оставить.
Задние колеса съехали с дороги и глубоко ушли в снег. Три человека, по пояс увязая в сугробе, пытались сдвинуть машину с места.
— Нет, ничего не выйдет, — сказал Василий Никитич, выходя на дорогу и отряхиваясь. — Только поморозимся… Вот что, Никанор: залезай в машину к ребятам, укройся тулупом и спи. А мы с девушкой дойдем пешком и людей сюда отправим. Следовало бы ее оставить с детьми, да она местная, дорогу знает. Сколько до Таежного?
— Километра два, наверно, — сказала Тоня. — Но как в этакой каше дойдешь?
— Дойдем, коли нужно.
Василий Никитич зашагал вперед.
Идти было невыносимо трудно. Тоня, напрягаясь, старалась не отставать от Круглова, а он, в своей тяжелой дохе, двигался быстро и все время маячил впереди нее. Ветер резал глаза, не давал дышать, и Тоня страстно, изо всех душевных сил желала одного: чтобы он не усилился. Она видела, что сейчас буран еще не дошел до той ярости, когда люди валятся и не могут подняться, как было с Татьяной Борисовной прошлой зимой.
С трудом передвигая увязающие в снегу ноги, Тоня шла оглушенная и ослепленная, низко держа голову. Она решила, что, как всегда в трудных случаях, нужно поставить перед собой какую-то, пусть небольшую, цель и только о ней думать. И цель она себе нашла — обогнать Василия Никитича. Ей, местной жительнице, подобает привести гостя в поселок.
После долгих напрасных попыток удалось воспользоваться короткой остановкой секретаря и вырваться вперед. Теперь она шла первой, изредка оглядываясь.
Ноги у нее закоченели и плохо гнулись, сильно болел лоб от крепких ударов ветра. Как она ни старалась пониже опустить платок, он сейчас же уползал назад.
В белесом безумии крутящегося снега перед ней вдруг вырос какой-то холм. Тоня, недоумевая, как мог возникнуть посередине дороги такой сугроб, приблизилась к нему и поняла, что это засыпанная снегом машина.
