Что же это значит? Каким образом она опять очутилась около машины?.. Значит, весь мучительный путь был пройден напрасно? А где Василий Никитич?.. Его не видно, они потеряли друг друга…
В отчаянии Тоня опустилась на снег около машины. Здесь ветер не так пронизывал, и она, закрыв глаза, слушала его свист. Показалось, что стало теплее, и страх охватил ее: так и замерзнуть недолго.
«Сейчас… одну минутку отдохну и поднимусь…»
Блаженная дремота мягко подбиралась к Тоне. Уже показалось, что всю ее окутывают большим пушистым одеялом, когда над самым ухом сильный голос сказал:
— Эй, спать не годится! Вставай, девушка!
Тоня открыла глаза. Перед ней в самом деле колыхалось какое-то пушистое одеяло, и она не сразу поняла, что это доха Василия Никитича. Он стоял нагнувшись, защищая ее от ветра.
— Василий Никитич, машина… — слабо выговорила Тоня.
— Ну и что же?
— Мы опять к ней пришли!
— Опять? Что ты! Это машина не наша.
Он взял Тоню за руки и заставил подняться.
— Ты приободрись, милая. Мы уже от поселка в двух шагах. Слышишь, электростанция работает, собаки лают… А машина эта, верно, директорская… Тоже, значит, оставил, а сам пешком пошел.
Тоня снова поплелась за секретарем. Грудь и спину ломило. Ноги едва двигались, но она все явственнее слышала звуки селения.
«Еще… еще немножко», — подбадривала она себя.
Они уже шагали мимо заплотов, спящих домов. Тоня шла, не разбирая дороги, не думая о том, сколько еще нужно идти, и вдруг остановилась вздрогнув. В снежном вихре тускло светился круг: это были часы на здании приискового управления.
Тоня схватила Василия Никитича за рукав и молча показала ему на здание. Он понял и свернул с дороги к крыльцу.
«Дежурный-то, во всяком случае, там, — соображала Тоня. — Только чуть-чуть отогреться — и домой… А если дежурный уснул? Не достучишься…»
Но дверь оказалась незапертой. В коридоре было светло и чудесно натоплено. Тоня, вдохнув в себя теплый, с запахом застоявшегося табачного дыма воздух, опустилась на табурет около двери.
К ним бежали люди, неизвестно почему очутившиеся здесь в эту пору. Их окружили, тормошили, раздевали.
— Василий Никитич! Товарищ Круглов! — кричали секретарю со всех сторон.
— Доехал, батюшка! Или дошел? А мы навстречу собрались, сейчас выходить хотели!..
— Да ну? — сказал секретарь, сбрасывая доху и растирая руки. — Как же узнали, что выехал? Наладили, значит, связь?
— Да-да, заработал телефон!
— Но вам, товарищи, все равно выходить придется: километрах в двух машина наша осталась, там двое ребят и шофер.
— А ну, пошли! Веревки у кого?
Мимо Тони прошагали парни с фонарями и кругами веревок. Мелькнули какие-то знакомые лица. Дверь захлопнулась, и за нею прозвучала команда:
— По веревке идти, ребята! Таштыпаев, ты, что ли, вперед встанешь?
— Братцы, а согреться нечем? — спросил Круглов.
Из своего кабинета уже спешил директор:
— Сюда, сюда, Василий Никитич! Сейчас и тебе и девушке согревающего хлебнуть дадим. Я сам час назад ввалился, чуть не замерз.
Тоня слышала все это, как сквозь вату. Кто-то снял с нее полушубок, платок, кто-то спрашивал:
— Не обморозилась? Руки как? Ноги?
— Ноги… да… — начала она. — А Надежда Георгиевна как?
До нее дошел голос дяди Егора Конюшкова:
— Лучше, лучше Надежде Георгиевне. И отец твой тут. Николай Сергеевич, здесь они! Здесь Тоня. Цела дочка!
Тоня привстала с коротким криком. Отцовские руки обхватили ее.
— Доченька! Тонюшка! — бормотал Николай Сергеевич, прижимая к себе Тоню, гладя ее по лицу жесткими теплыми руками.
Она поймала эту жилистую руку, прижалась к ней щекой и закрыла глаза.
— Николай Сергеевич, ноги не поморозила ли? Надо посмотреть. Потом нацелуетесь… Да вот пусть выпьет спирту глоток, — хлопотал дядя Егор.
Тоня хлебнула обжигающей прозрачной жидкости. Ее опять усадили, сняли валенки.
— Пустяки! Чуть-чуть прихватило, сейчас ототрем!
— Да не надо… я сама…
— Сиди, сиди, не мешай!
Отец опустился на колени и начал с силой растирать побелевшие пальцы Тони. Это было очень больно, но она, вскрикивая и морщась, все же улыбалась.
«Простил! Простил! — звучало в ее сердце. — Опять со мной, прежний, ласковый!»
Она вдруг высвободилась и тревожно спросила:
— Папа, проба на Лиственничке была, не знаешь?
— Была, дочка, была! При мне пробу брали.
— Ты на голец ходил? Зачем?
— Ну, мало ли… посмотреть, как там… — забормотал Николай Сергеевич.
— Да уж говори прямо, что сердце не выдержало! — подхватил дядя Егор.
— И что же проба? Нашли что-нибудь?
Отец растерянно перевел глаза на товарища.
— Ни синь пороха там нет, голубка! — сказал старый Конюшков.
