Так же, как и старый пастух сегодня утром, молодой ударил ладонями по коленкам, встал и направился в юрту. Открыв одну из створок деревянной двери, он перед тем, как зайти самому, пригласил в неё банхара, позвав его по имени. Старый Бурул, в отличие от своих братьев, регулярно захаживал в жилище человека, так как славился чрезвычайно послушным и спокойным нравом, отличался удивительной для пастушьей рабочей овчарки чистоплотностью. Его лапы, как у птицы, не оставляли после себя грязных следов, а его шерсть, словно кошачья, всегда была гладкой и чистой.
Бурул вошел в юрту. Каждый раз он удивлялся этому зрительному обману, ведь снаружи юрта выглядела неказистой и маленькой. Обитая белым войлоком и переплетённая бечевкой, она всегда портила вид прекрасных степей своей неестественностью, но внутри она казалась венцом человеческого таланта. Зимой в ней было тепло, а летом прохладно. Ни дождь, ни ветер не проникали внутрь. В юрте всегда пахло сливочным маслом, свежим молоком, вареным мясом или жареным тестом. Каждый раз, когда выпадала возможность посетить человеческое жилище, Бурул внимательно разглядывал мебель и убранства своего хозяина. Он, со свойственным ему академическим любопытством, рассматривал закрепленные на решетчатых стенах плети и кнуты, элементы конской упряжи и хозяйственные инструменты, саблю в ножнах, лук и колчан со стрелами. На одной части стены – над кроватью, где спал старый пастух, висел большой разноцветный ковер, а рядом с ним, на створках, висела полка, на которой стояли реликвии и святыни, лежали подношения в виде теста и мяса, горела лампадка, от огня которой чадило, а пламя – тревожно содрогалось. На противоположной стороне юрты стояла еще одна кровать, где спал молодой пастух, когда он приезжал к отцу, а также деревянный шкаф и сундук. Парень взял тускло горевшую медную масляную лампу, наполненную растопленным жиром, и с её помощью разжег очаг, на котором уже стоял казан с говяжьей похлебкой. Он уселся на кровать, а Бурул улегся у его ног, с грустью свесив голову.
Из балки, лежащей близ животноводческой стоянки, во мрак полуночной степи вышла стая голодных волков, ведомая своим вожаком. Легкой скользящей рысью они быстро добрались до животноводческой стоянки с подветренной стороны. Ловко перепрыгнув через деревянный забор открытого овечьего загона и бесшумно приземлившись, хищники рассредоточились, выбрав каждый себе жертву. Многие из волков обнюхивали спящих овец, а слюни из их пастей стекали на овечью шерсть.
–
Подойдя к своей жертве, будто острой бритвой волк полоснул своими острыми зубами шею овцы, и красная кровь, поблескивающая в лунном свете, разлилась на землю. Овца умерла мгновенно. Белоснежные клыки легко пронизывали овечью шерсть и кожу, добираясь до бурлящих вен, а стригущие движения мощных волчьих челюстей разрезали плоть, выпуская теплую кровь.
Каждый волк последовал примеру своего вожака, и волчья стая начала резать мирно спящую отару. Волки метались от одной овцы к другой, и водянистая овечья кровь медленно растекалась по всему загону. Один из ягнят проснулся из-за того, что его мать в предсмертных конвульсиях случайно лягнула его копытом. Не сразу сообразив спросонья, он попытался уснуть вновь, но ощущение теплой влажной крови, в луже которой он лежал, разбудило его окончательно. Увидев страшную картину перед своими глазами, где в ночной темноте, столь буднично, механически и планомерно уничтожается весь его мир, ягненок, блея, заревел во все горло.
Один из членов стаи – огромный одноухий сутулый волк тотчас же прыгнул к нему и с яростным рыком перегрыз ягненку шею, но блеянье успело разбудить тех, кого ещё не успели растерзать волки. Сразу же позабывшие о сне, испуганные овцы начали носиться из стороны в сторону по загону, скользя в крови и спотыкаясь о тела своих павших собратьев. Выжившие сбивались в кучу, но их отара сразу же рассыпалась, стоило только хищникам приблизиться. Волки кровожадно нападали и оттаскивали овец в другую часть загона, душили и перегрызали им горло. Оставляли умирать и отправлялись за очередной жертвой.
Сжавшаяся, испытывающая неописуемый ужас, но не в силах противостоять волчьей стае овечья отара просто блеяла и дрожала от страха, пребывая в парализующем ужасе. Умирающие овцы также пытались блеять, но из их перерезанных гортаней выходили лишь хриплые булькающие звуки предсмертных мук. Волки резали овец с неистовой жестокостью, словно мстили им за нарушение главного и единственного закона – закона дикой степи, где нет места заборам, юртам, собакам и человеку.
