Чистый цвет полностью

Быть дочерью – значит полагаться, быть половиной. Больше не быть ею – значит стать целой вещью, сферой. Изнутри ее сферы другие люди виделись ей яснее, чем раньше. Теперь они казались ей более нежными. Не потому, что теперь она понимает, что они умрут, а потому что теперь у нее есть время и способность разглядеть их, чего она раньше не делала, когда была дочерью и у нее был отец, и она смотрела на людей изнутри их общей сферы. Другие люди всегда были фоном для ее отца. Они не были такими же важными, как он. Они не нуждались в ней так же, как нуждался он. Теперь, когда она осталась без него, она видит других людей как будто впервые. Они не просто не ее отец – о чем она раньше даже не догадывалась.

Она неделями лежала в постели, час за часом, просто играя в головоломку «Самоцветы» на телефоне. Игра была простая и красочная, и Мире казалось, что она очень хорошо с ней справляется. Каждый новый раунд она думала: «Сейчас сыграешь, а потом отложишь телефон и займешься чем-нибудь другим», – но так и не откладывала телефон и не бралась за другие занятия. Она продолжала играть в «Самоцветы». Она думала: «Это ничего, не переживай, ты же не будешь играть в „Самоцветы“ вечно». А что, если она будет играть в «Самоцветы» вечно?

Она думала обо всей своей жизни, выстраивая самоцветы рядами. Она думала о своей жизни очень медленно. По ощущениям, ее мозг стал очень медленным, ясным и сосредоточенным. Упорядочивание разноцветных камушков помогало справляться с тревожной частью ее мозга и заменяло тревогу приятным чувством хорошо выполненной работы по уборке самоцветов. Ей казалось, что она наводит порядок во вселенной, заставляя самоцветы «сгорать». Удаляя самоцветы, она размышляла: «Не пора ли самой стать частью мира?»

Какого мира? В конце концов, мир был и там, где она жила. Ее постель была такой же частью мира, как и всё за ее пределами. Мир включал в себя ее телефон, ее постель, эти камушки. Мир включал и ее, играющую в них. Как же ей стать его частью еще больше? Так что она продолжала сортировать самоцветы, убедившись, что ей никуда не нужно идти.

Однажды вечером она перестала плакать и ответила на телефонный звонок, села и поговорила со своим дядей полчаса. Большая собака ее соседки по квартире спала на диване, и Мира только что лежала на ней. Повесив трубку, она снова откинулась на собаку, положила щеку псу на спину и с удивлением обнаружила, что его шерсть вся мокрая от ее слез.

Она не знает, почему провела такую большую часть своей жизни, думая о пустяках или просматривая интернет-сайты, когда сразу за ее окном было небо – вовсе не пустячная штука. Было ли ошибкой то, что она не понимала, что небо было ценнее страницы в интернете? Когда-то люди ценили небо, но только потому, что у них не было ничего получше – у них ведь не было интернет-сайтов. Трудно сказать, что правильно: небо ли ценнее сайта, или сайт ценнее неба. Если сложить всё то время, что она провела, просматривая страницы в интернете, а потом время, которое она провела, глядя на небо, тогда ее жизнь дала бы ответ на вопрос, что важнее – для нее.

Они с отцом больше не сядут вместе перед киноэкраном, и мысль о том, что им никогда больше не пойти вместе в кино, вызывает в ней невыносимую тоску по отцу, будто они только и делали, что ходили вместе в кино, будто это было их любимым совместным занятием. А было ли? Возможно.

Она этого не понимала тогда, но теперь совершенно ясно: это было их любимым занятием. Почему они не делали этого чаще? Может, не всегда показывали хорошее кино. Может, она была «занята».

Прежде ей казалось, что когда кто-то умрет, это будет похоже на то, как если бы он вышел в другую комнату. Она не знала, что сама жизнь превращается в другую комнату и ты оказываешься запертой в ней, отрезанной от умершего.

Она хотела, чтобы ее отец знал, как ей плохо. Ей не хотелось справляться с болью. У нее не было сил, чтобы примириться с ней. Она не понимала, ради чего ей примиряться с чем-то в мире, где нет никаких указателей, никаких направлений, никакого смысла. Ради кого ей примиряться с этим? Ради себя? Ей было наплевать на себя. Ради отца, которого больше нет? Ради живых? Это мертвым нужна наша любовь, мертвым она хотела быть преданной, мертвым мы нужны больше всего. Живые могут сами о себе позаботиться, сходить в магазин по этому солнышку. Это мертвых нужно держаться, чтобы они не исчезли. Кто спасет мертвых от забвения, если не мы, живые? Ей придется вечно держаться своего отца, чтобы он не исчез.