«Актриса!» — пронеслось у него в голове, и он, крепко сжав руки Анастасии, притянул ее к себе.
Она пропела это с таким неподдельно гневным видом, что и в самом деле впору было встать и уйти, но Викентий Петрович, водя пальцем по нотам, запел дальше:
Он поднялся, подошел к Анастасии, застывшей в гордой позе, взял ее раскрасневшееся лицо в ладони. Несколько минут они пристально смотрели друг другу в глаза, как будто меряясь силой. Музыка смолкла. Зрачки Анастасии почти слились с серой радужкой. Она медленно закрыла глаза и сама подставила губы Викентию Петровичу.
«Если бы Бог дал вам голос, — вырываясь из его рук и смущенно поправляя прическу, сказала Анастасия, — вы могли бы стать для меня неплохим партнером»
Викентий Петрович открыл глаза и тряхнул головой:
«Если б даже Бог не дал вам голоса — вы и без него смогли бы стать для меня неплохой партнершей…»
«Вот как? — удивленно округлила глаза Анастасия. — На что это вы намекаете?»
«Я выражаюсь вполне определенно…»
«Определенно никто не выражается, — сухо промолвила Анастасия. — Милий Балакирев разнес “Бориса” в пух и прах, делая вид, будто ему не нравится отношение Мусоргского к народу, который тот называл “великой личностью”. Сам-то Милий считал, что русский народ неумен, хоть и смышлен, некрасив, очень нечестен и даже подл. Думаю, Балакирева смущало не отношение Модеста Петровича к народу, а мера его талантливости…»
«На что вы намекаете?» — с лукавым видом осведомился Викентий Петрович.
Глаза Анастасии похолодели.
«Кажется, я тоже выражаюсь вполне определенно…»
«Ну и ладно, — оживленно потирая руки, произнес Викентий Петрович. — Мы еще посмотрим, кто кого, Анастасия… Забодай меня комар, если я не сниму вас в “Борисе Годунове” в образе спесивой полячки…»
«Съешь меня волк, — решительно проговорила Анастасия, сузив глаза, — если я позволю вашей камере коснуться даже кончика моего башмака…»
Анастасия откровенно, по-женски дразнила Викентия Петровича, но когда он пробовал усадить ее рядом с собою на оттоманку, она выгибала спину, руками упираясь ему в грудь. «Объясните мне, я что-то вас не понимаю… — наконец не выдержав, произнес он. — Я не мальчик, я же вижу, что вас тянет ко мне так же, как и меня к вам…»
Анастасия, потупясь, объявила, что для нее невозможны близкие отношения с мужчиной. Тогда она не сможет петь…
«Как? Почему?» — удивился Викентий Петрович.
«Потому, что голос больше, чем моя плоть, — сказала Анастасия. — Я не могу уменьшиться просто до женщины и забыть о нем. Я певица, я пою даже тогда, когда сплю или просто храню молчание…»
«Тогда, извините, зачем вы напропалую кокетничаете с мужчинами? Уж о себе я не говорю… С Енукидзе, например? Несмотря на все наши доверительные отношения, я не смею без вашего приглашения зайти к вам после спектакля за кулисы, а он всякий раз прется с букетом в гримуборную…»
Анастасия залилась беспечным смехом. «Скажу вам больше… Этот партийный господин являлся ко мне домой и сидел на этой самой оттоманке, на которой сидите вы…»
«Что Авель — страшный бабник, это известно всем», — набычась, произнес Викентий Петрович.
«Стра-ашный! — радостно воскликнула Анастасия. — Тем не менее он не посмел явиться ко мне один, прихватил для компании Анатолия Васильевича. Представьте себе: поздний вечер, сижу голодная, дома, как назло, хоть шаром покати. И вдруг входят ко мне эти господа с маслеными взорами и ананасами, ветчиной, жареной курицей, швейцарским сыром и розами, конечно. На физиономии Авеля написаны наглость и одновременно робость, да. В Москве голод, а на крышку моего рояля выкладывается вся эта роскошь, которой я уже несколько лет в глаза не видела…»
«Представляю, как их жареная птица летела следом за ними по лестнице…»
«Напротив, я попросила у соседей столик и очень мило сервировала его. Вы знаете, что у меня сохранились тарелки саксонского фарфора?»
«Понятия не имею. Я не Енукидзе и не Луначарский, чтобы вы демонстрировали мне свои сервизы…»
«Слушайте дальше, — радостно хлопая в ладоши, продолжала Анастасия. — Как только жирная рука Каина Енукидзе протянулась к бутылке вина, я попросила их встать и начала читать молитвы на вкушение пищи, по полному монастырскому чину… Ох, видели бы вы их лица!»
«Представляю себе. Ну вы-то отведали жареную курицу?»
«Нет, конечно. Был постный день, я есть не могла, а они, глядя на меня, тоже постеснялись, только вина пригубили и весьма неловко попросили что-нибудь спеть для них».
