Ближе к вечеру в опустевший зал быстрым шагом вошел мужчина, «зацепившись» взглядом за одну из работ Чюрлёниса, остановился. Приблизился к работе, пальцами прикоснулся к бумаге. Замер. Отступил на несколько шагов. Замер. Что-то бормоча себе под нос, перешел к другой картине. Замер. Осмотрев таким образом все тридцать три работы Чюрлёниса, оглянулся – ему, по всей видимости, необходимо было поделиться с кем-то своим открытием. Чюрлёнис стоял в углу. Мужчина, обращаясь к нему, сбивчиво заговорил:
– Глядите, глядите! Вы видите? Видите? Не правда ли? Признаться, я ничего не понимаю – не понимаю, что хотел сказать художник, но… Как мне все это нравится!
Глаза восторженного посетителя светились.
Чюрлёнис, рассказывая в родительском доме об этом, «последнем» посетителе, говорил:
– Это был самый интересный из всех зрителей на выставке и мой лучший критик! Я вышел с выставки на улицу и ходил удивленный. Почему-то стало тревожно. Нежели мои картины доставляют такую большую радость? Впрочем… – и он припоминал еще один случай, когда «встретился с хорошим и настоящим критиком»: – Это было в Рибинишикяй, где я некоторое время жил в доме художников. Туда по утрам приходила убирать комнату девочка лет двенадцати-тринадцати. Я заметил, что она украдкой смотрит на одну мою картину, которая мне и самому нравилась. Это был закат, небо ясное, только по краям поднимался огромный фантастический облачный замок. Когда я не обращал на девочку внимания – она останавливалась и подолгу разглядывала картину. Прошло несколько дней, но я напрасно ждал ее прихода. Комнату стала убирать другая девочка, а однажды утром, оглядев свои картины, я не обнаружил той, что понравилась девочке. Первое чувство, которое я испытал, была радость, в ней утонули всякие принципы морали, законы нравственности.
Одна журналистка вместо репортажа с выставки написала белые стихи о его картине. Чюрлёнис – в той же газете: «Хотел поблагодарить за художественное произведение, которое пани мне посвятила… Благодарю ото всей души, ибо произведение и мысли пани красивее моей “Тоски”».
«Не чувствуется ли в этих словах легкое подтрунивание над “конструкцией мыслей” (выражение журналистки), обнаруженных ею в картине?» – задается риторическим вопросом Соломон Воложин.
Первая литовская художественная выставка закрылась 1 марта 1907 года, ее посетило более двух тысяч человек, вильнюсская пресса проявила к ней большой интерес.
Чюрлёнис прекрасно понимал, сколь значима она и лично для него. Но в письме Повиласу признавал:
«Мои картины успеха не имели, и ничего удивительного: Вильна все еще в пеленках – в искусстве ничего не смыслит (вариант перевода: об искусстве нисколько не задумывается. –
Лишь незначительная часть интеллигенции и студентов Вильны приняла и оценила творчество Чюрлёниса по достоинству. Его обвиняли в декадентстве. (Это сохранялось и в последующие годы.) Чюрлёнис не считал нужным и возможным объясняться или даже оправдываться публично, через прессу. Это он делал в дневниковых записях.
«Нет человека, который, все углубляясь и углубляясь в себя, пришел бы к радостным итогам. Возьми хотя бы современное “декадентство”, возьми Пшибышевского. Каждое его сочинение пропитано скорбью, болью, раздражением. Таким и бывает человек, вглядывающийся только в себя и анализирующий свою “нагую душу”. Такой человек несчастен и зачастую даже пьяница.
Удивительно все же, почему этот самоанализ настолько притягателен, что нет такого интеллигента, который бы с некоторым удовольствием не углублялся бы в себя. И к каким они пришли результатам? Могут ли они окончательно определить, что есть “я”?
Мне кажется, что исчерпывающее самопознание находится за пределами нашего разума, так же как познание последних глубин вселенной, начала начал и т. п. и т. п. Для такого дела не только молодости и душевной ясности жаль, но и просто времени. А так как “человек если не спит, то думает” (нравится мне это выражение), то “пусть мысль его не движется в темные бездонные глубины, а летит пусть в бескрайних пространствах”».
Кто такой не просто упомянутый Чюрлёнисом Пшибышевский?
Станислав Феликс Пшибышевский – польский писатель. Испытывал влияние взглядов Ницше, пропагандировал крайний модернистский эстетизм, эротизм и экспрессионизм. В драматургии ориентировался на Ибсена, Метерлинка, Стриндберга. Автор символистско-натуралистических произведений (романы «Синагога сатаны» и «Дети сатаны» предвосхищают поиски Джеймса Джойса и Марселя Пруста), символистских драм.
