«…что-то новое появилось в его поведении, – пишет Ядвига Чюрлёните. – Он был как-то по-иному весел: вдруг, бывало, задумается и перестанет слушать, кто что говорит; когда мы в такую минуту смотрели на него, то ясно читали по лицу (даже я, хотя была тогда маленькая), что вспоминает он, наверно, о чем-то прекрасном».
Неожиданно Кастукас брал свою можжевеловую палку и уходил – погулять. Либо с братьями и сестрами на Неман – купаться.
По вечерам, как обычно, Кастукас садился за пианино: все было новое – и пианино, и музыка.
Затем он рассказывал о Вильне. Рассказывал увлеченно. Младшие слушали – как какие-то сказочные истории. Для них все было невероятное. Их еще не вывозили за пределы Друскеников и окрестностей и – доведется ли увидеть хотя бы часть того, о чем так восторженно рассказывает старший брат?
– Но главное, – говорил Кастукас, – в Вильне я чувствую себя нужным и… своим!
Рассказывал он и о своих друзьях – Гимбутайте, Путвинскайте, Пуйдене. Особо слушателей развеселил рассказ о Петрасе Римше.
– Римша – это взрослый ребенок (дружный хохот!), он такой простой, непосредственный, а в речах его – мудрость столетий. Римша может заявить: «Школа подавляет индивидуальность художника!» И он прав!
Младшие не знают, что такое «индивидуальность», им интересно узнать, почему школа подавляет эту самую «индивидуальность». Но объяснения не следует.
Кастукас скороговоркой характеризует своего товарища:
– Римша – флегматик, Римша неповоротлив, Римша постонно действовал Зосе на нервы. Римша постоянно попадает в безвыходные ситуации. Более того! Он сам их создает! Вот вам пример! – Кастукас рассказывает о конфликтной ситуации, возникшей при обсуждении рассылки приглашений на выставку, в частности – губернатору. – Кто бы что ни предлагал – Римша все отвергал. «С курьером? Так ведь курьера у нас нет вовсе, а тот, что есть, занят другими делами. По почте? Приглашение может запоздать, либо вообще пропасть». – «Может, кого-то из членов общества попросить отнести?» – «Ну да! Пошлем к господину губернатору барыньку, и непременно выберем покрасивее!» Я вспылил: «В таком случае, может быть, ты сам отнесешь?!» Римша явно обиделся – он проворчал: «Разве что камень в кармане прихвачу…»
На Первой литовской художественной выставке в Вильне экспонировалось 11 работ Петраса Римши, в том числе ставшая впоследствии особенно известная «Литовская школа»: в период запрета литовской печати латинским шрифтом женщина в национальном костюме, отвлекаясь от прядения, учит своего ребенка читать на родном языке. В 1957 году бронзовая копия этой скульптуры была установлена в Каунасе рядом с Военным музеем Витовта Великого, а с 1993-го репродуцировалась на банкноте 5 литов, но была заменена монетой, а затем изъята из обращения.
Кастукас извлек из кармана простой черный ножик и поднял его над головой:
– Это, Пятрюкас Римша мне подарил!
Лицо его светилось так, что и про него можно было сказать: взрослый ребенок!
Ранним утром следующего дня – Кастукас еще спал – Ядвига тихонечко пробралась к нему в комнату и взяла со стола ножик, подаренный Римшей.
«Я ненадолго, – убеждала она себя, – когда Кастукас проснется, ножик будет уже лежать на прежнем месте».
Ядзе зачем-то решила срезать ветку орешника. Зачем ей понадобился прут, по прошествии лет она вспомнить и объяснить не могла. Полоснула по лещине, а ножик возьми да разломись пополам. Вероятно, он был либо декоративный, либо сувенирный, не предназначенный для практического применения. Признаться в случившемся храбрости у Ядзе не хватило. Столь же таинственным образом девочка вновь проникла в комнату старшего брата и положила на столик две половинки дорогого для Кастукаса подарка неведомого ей Пятрюкаса Римши.
Выйдя к завтраку, Кастукас устроил допрос – братьям и сестрам поочередно задавал один и тот же вопрос:
– Ты ножик сломал? Ты ножик сломала?
Каждый говорил «нет» и подозрительно посматривал на остальных.
Сказала «нет» и Ядвига. Кастукас «озорно улыбнулся» – Ядзе покраснела и опустила голову.
Весь день она вертелась вокруг Кастукаса – он словно не замечал ее.
Вечером Кастукас, грустный и задумчивый, присел на скамейку возле калитки. Ядвига подошла сзади. Кастукас резко обернулся:
– Так что ты, Воробышек, хочешь мне сказать?
Сестренка сказать ничего не могла – она уткнулась лицом в его плечо и заревела.
Кастукас, поглаживая по голове Ядзе, говорил:
– Всегда надо смело признаться, если сделал что-то дурное. Соврать хуже, чем сломать ножик.
Во второй половине июня 1908 года Кастукас уехал в Палангу.
В гостевой дом заселилась многодетная семья из Варшавы. Им «уступили» и мастерскую Кастукаса.
Из Америки неожиданно приехала Роже, жена Повиласа, с тремя маленькими детьми. Старшей Рожите было неполных четыре года, Гражите – два с половиной, Полюкасу всего девять месяцев.
Роже – уроженка Друскеник, она поселилась у своей сестры.
