Наконец, он шевельнулся. Допив, осторожно поставил кружку на стол. Выпрямился. Прижал ладонь к сердцу.
— Хэллэ… — запнулся на миг, вслушиваясь в тягучую, солнечно-звонкую, жаркую музыку древнего существа, стоящего перед ним. А память уже шептала, подсказывала, сплетала в одно певучее слово увиденный образ: солнечный всплеск в полуденном небе, густой низкий звон металла, крылатый ветер, летящий над землёй — Раэнэлаурэ, Золотые Крылья Пламени…
Къонайно улыбнулся и повторил:
— Благодарю тебя, Золотокрылый…
— Ты нужен этому миру, Къонайно. — Дракон улыбнулся, услышав имя, которым его назвал возрождённый. — Ты всегда был ему нужен. А он — тебе. С того дня, как он призвал тебя. Как вы стали единым целым. И сейчас, когда равновесие нарушено, когда мир почти разрушен, вы нужны друг другу почти как тогда…
Мелькор помрачнел. Отвернулся с болью:
— Как тогда… Это страшная нужда, ангуи. Не хочу — верить. Не хочу думать, что снова будет — так…
Неожиданно запрокинул голову, слепо глядя в потолок — за потолок — в ночное небо. Криво усмехнулся:
— А ведь легенды — помнишь? — обещают конец времён, Дагор Дагоррат, если я вернусь… Чёрный враг мира…
И от горькой — над собой, над судьбой своей — насмешки болезненно дребезжала в тиши невидимая струна. Всплеск ветра: прошёлся по комнате — резко, порывисто. Замер у раскрытого окна.
Дракон долго молчал, внимательно смотря в спину того, что когда-то был сердцем прекрасного мира.
— Ты не помнишь, ведь так? Не помнишь того, кем ты на самом деле был, Къонайно? Я думал, ты просто таишься. Не хочешь, чтобы он знал, что ты — помнишь… Страшная же ноша тебе досталась, Тхэннкор. Тяжело идти тому, кто не знает своего пути.
Менестрель обернулся — рывком.
— Что? Нет, нет… Я помню, Золотокрылый. Спасибо тебе, теперь я — помню, — усмехнулся невесело, — надолго ли… Век людей краток.
Он вдруг запнулся; попросил тихо, невесело:
— И не называй меня — хранителем мира. Я был когда-то Сердцем — но Хранителем… был не я.
На этот раз дракон не засмеялся. В комнате повисла какая-то странная давящая тишина. Словно дракон готовился взять на себя очень тяжёлый груз, и его тяжесть уже сейчас давила на плечи.
— Тех, кто помнил, он убил первыми. Потому здесь так ненавидят драконов. Они Знают. Знают правду о лжеце по имени Эру, — имя сказал — как выплюнул, словно что-то гадкое попало на губы. — Знают даже те, кто родился позже.
Он отвернулся к огню и протянул к нему руки. Пламя потянулось к нему, как ребёнок, ищущий ласки. Дракон машинально принял эту «игру», поглаживая пальцами искры.
Менестрель улыбнулся было этой картине — невольно, словно вспомнив что-то давнее, радостное, не омрачённое ещё горем и потерями. Но улыбка погасла, сменилась больным оскалом. Задрожали, вцепились судорожно в подоконник тонкие пальцы — словно повис над пропастью, и отпустить означает смерть.
Понял.
— Тех, кто помнил… — ещё не веря себе, выдохнул он, — глупец… Я вспомнил — имя… Но было — что-то ещё? Что-то… До?!
Он опустил голову. Тонкие пальцы стиснули виски, словно в попытке справиться с приступом боли. Разрозненные куски мозаики: то, что слышал в музыке Эа, то, что узнавал в звоне трав, в смехе ветров — разорванные, перепутанные нити гобелена — осколки ещё не родившегося — или уже погибшего?! — мира…
Он сорвался с места, не в силах справиться с чудовищной догадкой, вдруг сложившейся перед его глазами.
Зачем отнимать имя у того, кому нечего — забывать?
Глупец. Слепой, наивный, возгордившийся глупец.
Прежде — мира? Прежде творения?
Разве творили они — Солнце?..
Словно ослепший от ужаса чёрный вихрь, он пронёсся по комнате, явно не замечая сейчас ничего и никого; с грохотом разлетелась на осколки задетая кружка, колыхнулось пламя в камине, потревоженное резким движением. Он не замечал этого. Он вспоминал.
…Как бушевало вокруг пламя новорождённого мира, и не радостью творения — несоизмеримой нежностью щемило средоточие ещё не воплощённого вихря, что был — им.
…Как творил и изменял, каким-то глубинным, безрассудочным знанием ощущая: должно быть иначе. Словно не создавал, а… вспоминал.
…Как говорил, называя по именам деревья и травы, горы и океан, и каждую звезду; называл, не придумывая — угадывая имена, и радостным кличем узнавания становились слова, которыми будут потом, много позже, говорить Воплощённые…
…Как Пел, сплетая в одном неохватном образе пламя и ветер, магию и знание, давая плоть явившимся образам; и не были пришедшие — творениями: ожившей забытой сказкой, мечтой были, и он танцевал в ночном небе наравне с гибкими величественными тенями, не чувствуя себя старшим, не пытаясь — учить…
…Не пытаясь — задать вопрос.
Ни разу.
Он замер.