— Она знает, что делает, — твёрдо возразила Армиель. Улыбнулась дрожащими губами.
— Береги себя…
…Он гнал коня на юг, и каждый утекающий за спиной час казался — песком в часах, ядовитыми каплями в клепсидре, равнодушно отсчитывающими минуты жизни: его? Его семьи? Он гнал коня, и не было уже страха, и в висках набатом билось только одно: успеть, успеть, успеть…
…А ханаттанайн приняли его неожиданно тепло. Встретили, как друга, лишь только услышав имя брата. И была — выматывающая гонка, конные подставы на дороге, и он, едва способный уже различать чужие лица от усталости, молча пересаживался с загнанного до кровавой пены коня на свежего, готового к бегу, и молчаливым эскортом скакали рядом серьёзные ханаттанайн, которых он больше не мог, не хотел называл харадримами. Почти два дня — на дорогу до столицы. И ещё столько же — назад. И каждый час казался свечой, пережигающей хрупкий волос, удерживающий безжалостный топор над шеями самых дорогих ему людей…
И был краткий, тревожный разговор с королём Ханатты, и не оставалось уже сил даже на удивление, когда увидел вдруг: по правую руку от короля, повзрослевший и спокойный, виденный последний раз перед роковым наступлением на «…», рядом с королём и старшим братом…
Был договор — безумный, невозможный, нереальный в своей потрясающей наглости договор. И король без возражений принял его план, лишь раз с сочувствием заглянув в глаза:
«— Ты уверен, что?..
— Да.»
Страха уже — не было. Выгорел, обратился в холодный пепел, смёрзся в кровавый стылый ком — там, где раньше билось, горячо и яростно, не знающее слова «предательство» сердце. Лишь иногда он улыбался — слабо, горько, узнавая с тоскливой нежностью: почти догнал, подожди, братишка, теперь уже недолго, скоро встретимся…
И были — холодные, пронизывающие, подобно клинку, глаза Наместника; глубокие, выразительные, чудовищно древние глаза на прекрасном лице, лишённом возраста. И душа трепетала, словно и впрямь насаженная на безжалостный этот клинок, и казалось: знает, всё знает, знает и играет, как кот с мышью — никто ведь не может, не способен скрыть ни единой мысли, ни единого порыва души от него, от этой древней, почти всемогущей твари… И невероятным, невозможным казалась снисходительная покровительственная улыбка, хоть и не вслепую бил, хоть и проверял десятки раз: не видит, не слышит его мыслей, не может даже краем заглянуть — змея, ненавистная колдовская тварь…
