…А бой был коротким и жарким, и пять десятков ханаттанайн легко смяли крошечный гарнизон тайного лагеря, и он сражался вместе со всеми, сражался, внутренне сжимаясь, когда клинок, отточенный сотнями сражений и долгими годами выматывающих тренировок, пробивал защиту очередного южанина, и ненавидел себя за то, что привёл их сюда, за то, что не может стать рядом с теми, кто не были больше врагами, став союзниками и спасителями, не может остановить смертельный удар, помня, каждый миг помня: «Мне страшно, Карвин…». И спокойную, твёрдую решимость, сочувственное понимание в гаснущих глазах новых друзей принять было во сто крат страшнее, чем то, что готовил для себя.
И было утро, кровавое утро страшной ночи, и он стоял на коленях среди мёртвых тел, стараясь сделать так, чтобы как можно отчётливее пропечатались следы новеньких, купленных месяц назад, специально для часа измены, сапог с гвардейским вензелем на каблуке, и мысленно молил лишь об одном: «Простите, простите, я знаю, вы поняли бы, вы согласились бы… Если бы я посмел только выдать проклятую эту тайну — друзья мои, соратники мои — вы бы простили, а я не прощу, никогда не прощу себя, за вас, за вашу гибель — не прощу…»
И облегчением, спасительной искупительной болью обжигали верёвки, без жалости стянувшие запястья, и казалось — хоть так, хоть этим расплатиться, разделить с ними, погибшими — по его вине, по его слову, из-за его страха доверить кому-то ещё страшный жестокий план — хоть так разделить их мучения, их страх… Ханаттанайн не осторожничали, не пытались жалеть его; и за это он был им благодарен. Лишь во взглядах — каждого, каждого, словно и не лежали среди мёртвых тел пятеро в ханаттской одежде, зарубленных его клинком — в их взглядах было сочувствие и боль. И были лесные краткие привалы, и каждый раз боялся, что незаметными останутся на влажной земле следы связанных рук, что засомневаются, поймут что-то следопыты Наместника, что бессмысленными будут и чудовищное это предательство, и гибель людей, каждый из которых был — другом и соратником, и собственная, продуманная до мелочей, смерть…
Страха уже…
Ложь. Страх был. Постоянный, тягостный, выматывающий, заставляющий до крови прокусывать губу и молча напрягать стёртые до живого мяса руки в путах, напоминая себе, напоминая раз за разом, не позволяя поддаться трусливой своей жажде жить: «Мне страшно, Карвин…»
