Потом, позже, он будет благодарен за это холодное, бесстрастное равнодушие, за снисхождение, которого не было, за безжалостный приказ «вставай» — раз за разом, пока не потеряет смысл само слово, пока необходимость встать не станет сродни дыханию: неосознанная, неощутимая, единственно имеющая смысл. Потом — когда голодная не-мёртвая тварь заглянет в глаза, выпивая силы и жизнь. Когда погаснет, не выдерживая соприкосновения с пустотой, разум…
…Потом — когда тело, забывшее о том, что живым не под силу сражаться с воплощённым небытием, о том, что можно — просто остаться лежать на уютном песке, обопрётся ладонью о мёртвую землю… И поднимется на ноги. Поднимется, повинуясь беззвучному, въевшемуся в душу и плоть приказу: «вставай!»
Лишь тогда он — поймет. У него будет много времени, чтобы понять: целых шесть долгих месяцев — по два на каждый напряжённый год в Замке Ночи. Целых сто восемьдесят дней бесконечного тягостного умирания, которые нужно будет как-то выдержать, сто восемьдесят ночей, в которые так и не удастся сомкнуть глаз…
Он вспомнит — себя, такого, каким пришёл в Замок Ночи; и не будет сил посмеяться над собственной самоуверенностью. Но это будет потом. А тогда он просто медленно отвыкал ненавидеть — его, врага, безжалостного учителя, жестокого равнодушного чужака. Не человека — стальной клинок, наказывающий слабость болью и гордыню — слабостью. Кузнечный молот, выбивающий из перерождающейся души остатки пустой породы.
Он был слишком упрямым, чтобы сдаться. Слишком гордым, чтобы жаловаться.
…И слишком взрослым, чтобы было можно учить его. Учить, как учат ребёнка: исподволь, по крупице вкладывая в тело и душу, в непослушные руки и норовящие подломиться от непреходящей усталости ноги, знание, что однажды станет — сутью, вплавленным в плоть и кровь инстинктом. Слишком упрямым был, слишком гордящимся своим, как быстро выяснилось, убогим воинским мастерством.
Он был…
Он — был. Не податливая руда — отточенный, несгибаемо твёрдый и болезненно-хрупкий клинок. Сломать — непросто; согнуть — невозможно. Переучивать было поздно.
…Поздно — а главное, некогда. Не было времени — переучивать. Времени, проклятого, равнодушного, безжалостного времени, что утекало, как кровь сквозь пальцы, что отнимало, с каждым канувшим в вечность мигом, ещё одну крупицу надежды у замершей в ужасе земли…
Времени учить заново — не было.
Оставалось лишь сломать, отправляя в небытие их всех, бессильных защитить свой мир: и единственного сына любящих родителей, и юного неопытного короля, и упрямого странника, идущего вслед за обжигающей сердце стрелой… Сломать — и отковать заново: как возрождают из осколков треснувший от непосильного напряжения меч, как выплавляют смертоносное лезвие из железного лома, что был когда-то — драгоценным венцом? Хрупкой витой фибулой?
Он поймёт это — потом.
А тогда Аргор просто ломал его — как ломают слишком хрупкий, не закалённый как следует клинок, как ломают неправильно сросшуюся кость, превратившую здорового человека в калеку… Ломал — без снисхождения, без жалости, с холодным расчётливым равнодушием лекаря, помнящего о «завтра» — вопреки воющему от невыносимой муки «сегодня». Ломал, чтобы потом сложить обломки, как следует, создав из окровавленных ошмётков плоти — живую сильную руку.
Руку, что сможет удержать щит, заслоняющий живой хрупкий мир.
Клинок, которому под силу будет убить то, что от века не знало смерти.
Кхамул, ушедший король застывшей на тонкой грани бытия страны, ещё не умел этого: не ненавидеть его, того, кто однажды станет — братом, частью собственной души.
Не умел — ещё.
Но он учился.
…Зыбко покачиваются носилки, медленно плывут над головой редкие облака. Король смотрит в пустое блёклое небо: нет сил закрыть глаза. Тяжелое, вязкое оцепенение сковывает тело, окутывает мутным туманом разум.
Победил. Безымянный Ужас ушел.
Надолго?
Навсегда?
Он не знает ответа. И не знает, где взять силы, чтобы задать вопрос. Потянуться мыслью по натянутой струне связи, прикоснуться к знакомому сознанию…
Бой окончен.
Жизнь тоже.
Все выполнено.
«Не все…» — тихий, хорошо знакомый голос, шелестом ветра в тростнике. И нет сил откликнуться. Спросить: «что еще?».
Но Учитель понимает и без слов.
«Нельзя умирать… Сейчас — нельзя… Борись.»
Медленно сочится кровь сквозь тугие повязки.
И нет сил спросить: «как?..»
Молчит голос в голове. Сырой туман затягивает сознание, и медленно гаснет белесое злое солнце в вышине…
Мерно хрустит под копытами коней черная галька Злого Плоскогорья.
Страх. Хищная когтистая птица, от нее нет спасения. Сердце сбоит в кривых отравленных когтях.
«Стрела… стрела стражей… мой отец…»
«Она не остановит то, что спит в тебе. Ты вышел за Грань и вернулся. Ты стал сильнее… и Она тоже — вместе с тобой.»
«Значит, я проиграл.»
Сил нет уже ни на что. Отчаяние — черное, безнадежное. Наваливается подушкой ночного душителя, придавливает оглушающей тяжестью, лишает воли.
«Что я могу сделать? Жизнь уходит… Я — всего лишь человек…»