И ничего не изменилось. Только ночной ветер взметнул тяжёлый плащ, хлестнул по тонкому омеловому прутику. Здесь больше не было Пустоты — лишь память, лишь запёкшаяся на камнях кровь и скорбь, неизбывным, тихим напевом струящаяся от колючих звёзд. И ненужными вдруг показались загодя заготовленные амулеты, и сухой позёмкой осыпались так и не произнесённые слова заклинаний. Сегодня, всего одну ночь, это больше не имело значения.
…Словно очнувшись, он принялся было отгребать слежавшийся снег. А миг спустя каким-то глубинным, нерассудочным чувством, понял: не нужно. Хотел постелить на землю свой плащ — рука остановилась на полпути. Казалось, кто-то несоизмеримо огромный склонился над ним, подсказывая, направляя.
Медленно, словно во сне, Аргор выпрямился и, отбросив в снег ненужные больше зачарованный камни, шагнул прочь из круга. Туда, где слабо, едва заметно трепетало туманное облачко дыхания над белыми губами умирающего короля.
…Времени — почти не осталось.
Отбросив в сторону пропитанные кровью тряпки, Аргор вновь поднял израненное, почти невесомое тело на руки и, помедлив миг, шагнул туда, где некогда смертный мир соприкоснулся с не-жизнью.
— Помоги ему… — тихо попросил Аргор, бережно укладывая безучастного ко всему мага прямо на снег. Попросил — и сам не понял, к кому обращается: к Гортхауэру? К самой Арте?
…От первого прикосновения к ране — страшной, глубокой, наискось пересекающей обнажившиеся рёбра — Кхамул вздрогнул, вздохнул резко, судорожно. Не застонал — только челюсти на полупрозрачном лице сомкнулись плотнее. А Аргора, словно иглой, прошило уколом чужой боли: казалось, приложили к груди раскалённый над костром нож, только не жаром — холодом обжигал этот клинок.
«Прости, друг. Я поздно пришёл. Но что смогу — сделаю.»
И пела в темноте невидимая призрачная свирель, и мягкими крыльями обнимала двоих путников звёздная ночь, и текла — от сердца к сердцу, из живого тела в почти уже мёртвое — искрящаяся пульсирующая сила. И медленно, неохотно затягивались под осторожными пальцами неисцелимые раны.
…А ему казалось — он опаздывает, страшно, безнадёжно опаздывает. Словно бежит по заметённому следу, зовёт в темноту; но лишь холодный ветер — ответом — в лицо. Всё слабее вздрагивало израненное тело под его руками, и, чувствовал он: то не боль слабеет — сам умирающий уходит всё дальше и дальше. Вернётся ли? Как остановить, как докричаться? Под лежащей на груди ладонью — слабые, еле слышные толчки. И всё слабее теплилась надежда в сердце короля-чародея. Можно исцелить плоть; но что делать с душой, отдавшей все силы ради долга, непосильного для смертного человека?
«Почему, Повелитель?» — мысленный — не зов — горький безмолвный вопрос в темноту. — «Я мог вылечить его. Или — хотя бы — облегчить его уход. Почему лишь сейчас ты позволил мне прийти на помощь? И не поздно ли — теперь? Он умирал полгода. Полгода прощался с жизнью и терял надежду на спасение. Сумеет ли он вернуться из-за грани — теперь? Захочет ли он возвращаться в мир, в котором для него давно уже не осталось ничего, кроме боли?»
Он чувствовал, как утекает сквозь пальцы чужая жизнь, и — не мог её удержать. Сила земли, сила звезд, сила его собственной души — всё это вливалось в неподвижное тело… И просачивалось, как вода сквозь песок, уходило, не задерживаясь, в землю.
«Или — так и должно быть? Я знаю, каждому из нас придётся шагнуть за порог и вернуться обратно. Но мне страшно за него, Повелитель. Я помню, как это было со мной: ярость, гнев, страх за тех, кто стал дорог, неоплаченный долг, неискупленная вина… Война, которую я должен был закончить. Но есть ли что-то неоконченное, кроме самой жизни, у этого мальчишки? Найдёт ли он, ради чего возвращаться? У него было полгода, чтобы примириться с мыслями о смерти, и кольцо его — оплавленный, запёкшийся на пальце кусок металла, рваная рана уничтоженного камня Силы. Сможет ли он найти дорогу назад?»
Ночь молчала, тихо плакала звёздным серебром. И молчала Связь, незримой цепью связывающая бывшего нуменорского военачальника и владыку Мордора. И уходили, как вода из пробитого кувшина, последние капли жизни из тела короля Ана.
И все медленнее, неохотнее билось сердце под лежащей на исхудавшей груди рукой.
Пустота. Серая влажная хмарь. Нет пространства, нет верха и низа.
«Я не могу уничтожить эту Тварь», — тихо шепнул в его сознании голос Саурона, — «Не могу исцелить тебя. Но сегодня — особый день. Сегодня мы сильнее…»