Что ж — он сам назначил себе цену за жизнь среди смертных. Слабое, измученное неисцелимыми ранами — уязвимое — тело. Тело, слишком хрупкое для запертого в нём мятежного духа. Ещё не хроа — не дано Вала, пусть даже и отступнику, смертной плоти. Уже не фана: не сбросить ему этой оболочки, не сменить, как изношенное платье.
Но — и не изведать смерти, подобно людям.
Тихо вздохнув, он медленно распахнул искалеченные, бессильные крылья. Горячий ветер толкнул мягко, утешающе: то ли поддерживая, то ли отстраняя от края. Искушение довериться этим тугим потокам, расправить крылья и шагнуть — шагнуть вперёд, вверх, к свободе — на какой-то миг стало почти непреодолимым. Арта примет его, он чувствовал — знал — это. Они с ней — одно целое. По-прежнему. Его сердце бьётся в её горячем ядре, её жизнь, её боль, её суть — в каждой капле его крови. Даже сейчас он чувствовал каждого, живущего на этой земле. Кого-то — ближе, острее, до боли, до прерванного на половине вдоха: дети Твердыни, его дети. Кого-то — едва слышно, на грани сознания. И каждый из них — он. Младенец, впервые глотнувший воздух смертного мира. Старик, испускающий свой последний вздох. Птица, летящая в тумане над колышущемся зелёным морем. Хрупкий побег, упрямо пробивающийся сквозь тёплую землю к горячему солнцу. Всё это — она, Арта: любовь его, судьба его, жизнь его.
И порой невыносимо, с болью стиснутых до хруста зубов, хотелось — уйти. Не отдавать себя по капле, не дожидаться того, что всё чаще угадывал он в горьком шелесте лесных трав, слышал в звоне капель, читал в зыбком рисунке облаков. Не ждать покорно то, что видел порой в сухих, бездонных колодцах глаз Ахтэнэ. Цена любви — почему она так высока?
…Почему он по-прежнему считает, что эта цена — оправдана?
А ведь достаточно будет одного шага. Вперёд, в ало-золотую, пышущую жаром пустоту. И горячий ветер ещё один, самый последний, раз всё-таки подхватит его, поддержит больные крылья. Пусть — всего на миг. И боль будет краткой и милосердной, и рассыплется пеплом это изувеченное тело, и перестанут, наконец, мучить не заживающие, ни на миг не позволяющие забыть о цене свободы, ожоги…
А потом будет лишь сон — вечный, безмятежный, чуткий, наполненный голосами и чувствами всех, живущих на этой земле. Он станет огненным сердцем Арты, и не будет больше ни боли, ни рвущей душу тоски по уходящим: ведь земля способна и любить, и страдать. Но помнить и горевать по тем, кто уже ступил на дороги Смертных, дано лишь воплощённым.
