Согласился, стал работать у кулака.
День проходит – второй. Обеды такие – ешь не хочу.
– Разжирею, думает, на таких харчах.
Работает во-всю, затем ест во-всю – радуется. На третий день хозяин зовет обедать:
– Не взыщи, – говорит, – сегодня у нас среда – постимся.
– Ну, небось рыбы наварил, – думает батрак, – тогда и пост не в пост.
Приходит обедать – глядит: подали тюрю с квасом да редьку с постным маслом. Он и не притрагивается:
– Спасибо, говорит, я со вчерашнего дня сыт.
Шапку в руки и опять во двор работать – Завтра вдоволь наемся – день скоромный.
Приходит назавтра – хозяин ему:
– Не взыщи, сегодня хоть и четверг, а мы постимся. Когда мой родитель помирал, я ему на кресте обещал в этот день скоромного не есть.
И опять тюря да редька. Несладко, а батрак проголодался – ест. Завтра опять – пятница, а в субботу, думает, отъемся.
В субботу приходит – хозяин опять ему:
– Сегодня, говорит, моей бабушке память. Такой уж порядок, один овсяный кисель, а скоромного ни-ни!
С тех пор и пошло – что ни день, то пост. То среда, то пятница, то понедельник, да на беду во всякий скоромный день у хозяина то дедушка умер, то внучек скончался, то от старины так повелось, то попу обет даден.
Измучился батрак, похудел, работать не в мочь. Хозяину как-то говорит:
– Голодно у вас – все посты да посты…
Хозяин ему:
– А мне-то, что же, по-твоему, сладко поститься?
А сам хоть бы что! Батрак уж высох от постов, кожа да кости, а тот толстый, как был, ходит да все отрыгивается.
– Неужто ж он так отъелся, что ему и посты нипочем? – думает батрак. – Дай-ка проверю!
Стал присматриваться. Сидит за обедом – подают тюрю да редьку. Он ест, а хозяин, смотрит, не ест. Только поболтает в миске ложкой, да пустую в рот.
– Эге! – подумал батрак, – что-то ты сыт больно.
Пошел будто бы в лес дрова рубить, а сам полдороги не прошел – да назад. Приходит в избу, – а там и дверь заперта. Стучит.
– Хозяин, открой – я топор забыл.
– Где ты там забыл? Я принесу, – кричит из-за двери хозяин.
– Открой, тебе не найти.
Да на дверь, как следует, принажал – крючек и оторвись. Входит – а за столом хозяин сидит со всей семьей и щи хлебает.
– Хлеб да соль! – говорит батрак. – Неужто ж вы мясное едите? Ведь сегодня пятница. Грех!
Хозяин покраснел, что сказать – не знает.
– Правда, – говорит, – по слабости грешим, а тебе я бы не посоветовал. Душу погубишь. Грех!
– Что ты, – ответил батрак, – есть не грех. Вот грех – не евши работать!
Сел за стол и давай щи уписывать.
А как скажет хозяин, что сегодня, мол, пост, – батрак ему:
– Ой ли, пост? Дай-ка я в печку загляну, что там твоя хозяйка готовит.
С тех пор и постов как-будто поменьше стало.
Вороватый нынче народ пошел. Слов нет. Особенно нашего брата-мужика ни к чему подпустить нельзя. Ты самое что ни на есть дерьмо без присмотра оставь – он и дерьмо возьмет:
– В хозяйстве, мол, пригодится.
Вор народ… Многие говорят: оттого это, что суды слабые. А я не скажу этого – суды, как и должно быть. Нельзя же, в самом деле, всех в исправдом сажать – кто-то, ведь, и работать должен? Тут не в судах дело, а единственно разве в том, что в нашем народе никакого понятия ни об чем нет.
Все, по-моему, от недостатка культуры.
Стою я как-то у ворот, к телеге новое колесо прилаживаю. Дело зимнее, а известно, с зимы не приготовь, весной и выехать не на чем будет. Стою, работаю… Тимоха Карякин бежит.
– Эй, Митрий, идем! В совхоз какую-то штуковину приволокли.
Я телегу бросил – бегом. Даже спросить не успел, что за штуковина такая. Одно понятно – для баловства никакую штуку в совхоз не привезут, а ежели привезли что, значит – для науки. А для науки – отчего ж и не посмотреть?
Прибегаем с Тимохой, а там толпа у ворот. Сторожа упрашивают:
– Пропусти, Егор Ефимович…
– Не велено! Еще сопрете что…
Я тут обиделся:
– Как же так, – говорю, – сопрем? Какое ты право имеешь такие слова говорить? Что ты, у барина, что ли, служишь? Вытряхнем, кричу, из тебя барскую закваску!..
Народ, понятно, весь за меня. Заведующий на шум пришел. Мы к нему:
– Пропусти, Антон Евграфыч… Для науки мы…
– Знаю, – говорит, – вашу науку. Пустишь, а потом чего-нибудь и хватишься.
– Да что ты, Антон Евграфыч… Разве ж мы не понимаем…
Уговорили. Впустил.
Действительно, видим – наука! Всех коров со двора на воздух повыгнали, а работник с какой-то машиной вокруг каждой коровы ходит и чем-то опрыскивает.
Заведующий объясняет:
– Ну, вот, граждане, – машинка эта называется пульверизатор…
– Цыкалка, по-нашему, – говорю.
– Все равно, пусть и цыкалка! Только на скотине, бывает, заводится червь, а мы этого червя таким манером выводим… Поняли?
– Поняли, – Тимоха Карякин говорит, – у самих скотина от червя мается! – а сам, вижу, бочком да к сараю протискивается. Не мое дело – молчу.
– А вот жидкость эта называется раствор мышьяка. Мышьяк – страшный яд, от одной ложки человек дохнет, а много ли его для червя надо?
– Ишь, ты, ведь, как, – говорит Андрюха Косой. – Придумают тоже!
А сам, смотрю, тоже бочком, бочком, да к сараю.
