– М-м-м… Баюшки-баю… Придет злая обезьяна – я ее побью… – Это бабушкина колыбельная.
На потолке колышется световое пятно – солнечный зайчик от дрожащей поверхности воды в тазу. Отражение словно плывет, медленно и мягко; превращается в тихий мирный сон; я спокойно засыпаю на теплой бабушкиной груди…
Меня растила бабушка. Даже не знаю, сколько раз я слышал, как ей говорили: кого бабушка вырастила, тот бабушку не забудет.
Тогда я мало что понимал, лежа у нее на коленях; таращил на говоривших глазенки, а сам думал: «Вот надоедливые зануды!» На детском языке это означало: и зачем только надо говорить такие очевидные вещи?
Бабушка прижимала меня к себе еще крепче и, смеясь, отвечала: «Ну, мне этого не дождаться!» – а вид у нее был при этом очень довольный.
– Чего не дождаться? – спрашивал я.
– Горсти жареных бобов от тебя не дождаться!
Я смеялся так, что не мог остановиться. Я знал, что она это не всерьез. Я никак не мог придумать, что я ей куплю, когда заработаю денег. Папа, старший дядя и младший дядя покупали ей что-нибудь, а она всегда говорила: «Столько денег потратили…»
Больше всего бабушка любила, когда я ходил по ее пояснице и спине, разминая их своими ногами. Вечером у нее часто болела спина, и она просила меня встать на нее и походить туда-сюда. Она лежит на кровати, кряхтит, охает и не переставая хвалит меня: «Какие хорошие ножки, какие легкие, как хорошо!» – а я очень это не любил делать, ее спина казалась мне ужасно длинной.
– Хватит? – спрашиваю я.
– Ну еще разок пройдись…
Я стараюсь делать шаги пошире, туда и обратно.
– Ну а теперь хватит?
– Эх, ладно, хватит…
Я поспешно спрыгиваю на пол, вставляю ноги в тапки и убегаю…
Поэтому-то я ей и говорю:
– Когда вырасту – буду ходить по твоей спине.
– Ой, да ты же тогда меня раздавишь!
А через какое-то время спрашиваю:
– А почему ты жареных бобов от меня не дождешься?
– Старая, помру ведь, не доживу.
– Помрешь? А что тогда будет?
– Тогда ты больше нигде не найдешь своей бабушки.
Я не спорил, но и не переспрашивал, только крепко-крепко прижимался к ней. Это был мой самый первый страх в детстве.
Однажды зимним днем я проснулся и не увидел ее. Я высунулся в окно, лег животом на подоконник и стал звать бабушку. За окном выл ветер и заметал снег.
– Бабушка пошла проведать бабушку И, скоро придет…
Я не верил. Когда бабушка ходила в гости к бабушке И, она всегда брала меня с собой. Я рыдал до самого вечера. Мама, папа, соседи – никто не мог меня успокоить. Пока, наконец, не вернулась бабушка. Я на это уже не рассчитывал. Об этом, пожалуй, никто уже не помнит и никто не знает, о чем я тогда думал. Когда я был маленький, самый верный бабушкин способ меня напугать заключался в том, чтобы сказать: «Не будешь слушаться, бабушка твоя сейчас же умрет!»
Летней ночью всё небо в звездах. Бабушка рассказывала не так, как другие: она не говорила, как остальные, что когда на земле умирает человек, то в небе гаснет звезда; она говорила: когда на земле кто-то умирает – на небе становится звездой больше.
– Почему?
– Когда человек умирает, он становится звездой.
– А почему он становится звездой?
– Чтобы по ночам освещать дорогу другим людям…
Мы сидим во дворике, уже распустились цветочки «ночной красавицы» – маленькие разноцветные воронки; если сорвать такой цветок и подуть, иногда получается звук… Бабушка отгоняет от меня комаров большим пальмовым листом, как веером. Прохладный ветерок, синее-синее небо, сверкают звезды… Это воспоминание навсегда осталось в моей памяти.
Тогда я был слишком мал, чтобы задать себе вопрос: а каждый ли, умерев, становится звездой, чтобы освещать путь живущим?
Бабушка умерла много лет назад. Внук, которого она вырастила, помнит ее. Сейчас я вспоминаю тот разговор и понимаю, конечно, что это сказка, – но летним вечером я, как ребенок, запрокидываю лицо к небу, всматриваюсь, ищу: которая же звезда – бабушкина?
Я снова и снова вспоминаю эту ее сказку, начинаю верить, что это правда: каждый живший на земле человек может хоть немного осветить тропу тем, кто идет за ним следом. Это может быть огромная звезда, или фонарик, или всего лишь крошечный огонек свечи, сверкающая слезинка…
Ноги у бабушки были очень маленькими. Она их мыла так, чтобы никто не видел. Но от меня она не могла спрятаться – я же был «бабушкиной тенью».
– Не на что тут смотреть! Иди поиграй с мамой.
Я сидел на корточках перед тазиком, в котором бабушка мыла ноги, и не уходил. На ноги ее было страшно смотреть: словно один большой палец и пятка, больше ничего не было.
– Тебе больно?
– Это раньше было больно, давным-давно прошло.
– А теперь еще болит?
– Если удариться, болит.
Мне хотелось потрогать ее ноги, но я не решился. Протянул палец, потрогал воду в тазу.
– Жалко тебе бабушку?
У меня сжалось сердце, и я кивнул.
– Теперь понимаешь? Когда бабушка зовет – сразу прибегай, ей за тобой не угнаться, ясно?
Я энергично закивал, не отводя глаз от ее ножек, – они и правда были ужасны. Я перевел взгляд на ее лицо – не было похоже, что ей больно.
– А когда моя мама станет старой, у нее ноги тоже станут такие?
