– Вы помойте посуду, следите за огнем, я устала.
Мама отправляет бабушку полежать. Бабушке не лежится, она сидит, не двигаясь, и смотрит перед собой. Через какое-то время она снова произносит:
– Эх, хорошее время вам досталось…
Папа и мама ничего не говорят, продолжают заниматься своими делами. В это время только я готов поддержать разговор:
– У тебя мама такая красивая, у нее крепкие ножки, она образованная, в учреждении столько народу, все такие веселые…
– А разве нет? Я вот в школу не ходила. А у меня была двоюродная сестра…
– Да-да, знаем! – подхватываю я. – Твоя двоюродная сестра и в школу ходила, и потом ответственной работой занималась…
– А что, разве не так? – начинает пререкаться бабушка, совсем как ребенок.
– Твоя сестра и в столовой обедала, наверное?
Этот мой вопрос здорово развеселил папу с мамой. Бабушка немного смутилась:
– Маленький еще, семи нет, а такой вредный… – Она только так меня бранила.
Не знаю почему, но бабушка очень завидовала тем, кто ел в столовых; когда говорила о ком-то, кто вызывал у нее уважение и зависть, она в конце обязательно прибавляла: «И еще в столовой обедает…»
Позже, где-то в 1958 году, на нашей улице открыли столовую. Бабушка отдала туда из дома кучу всякой посуды – как свой вклад. Ей нравилось с утра пораньше приходить к дверям столовой и ждать открытия. В обед папа и мама не приходили домой, и она говорила мне, чтобы после школы я искал ее в столовой. Когда открывалось окошечко, она первая протягивала продовольственную карточку:
– Пожалуйста, один помидор, один… Э-э…
Она произносила «один» очень старательно, подчеркнуто, но всё равно получалось ненатурально. Ей было немного неловко, но она выглядела довольной и даже гордой. Вспоминая сейчас об этом, я думаю, что она, наверное, чувствовала себя немножко похожей в этот момент на тех, кто ходит на работу. Но ходить на работу ей всё-таки так и не довелось.
Последние несколько лет бабушка по-прежнему была очень занята. Еще не рассвело – а она уже шла подметать улицу. После завтрака шла в «группу по изучению диктатуры пролетариата» на нашей улице. После обеда отправлялась рыть бомбоубежища.
– Тебе столько лет уже, куда там копать? Только другим мешаешь! – говорил ей я. Бабушка недовольно отвечала:
– Я могу землю выносить.
– Давай лучше я вместо тебя ходить буду. Я за день накопаю столько, сколько ты – за десять дней. Я один раз вместо тебя схожу – а ты будешь десять дней отдыхать.
– Нет, так нельзя. Меня позвали, мне доверяют. Ты больше глупостей не говори. Мне и то с таким трудом удалось туда устроиться…
Бабушка была во всём такая упорная.
Самым большим расстройством для нее было то, что ее не ставили на дежурство. В то время и летом и зимой, в дождь или ветер, во всех переулочках, в каждом пекинском хутуне[45] были дежурные. В большинстве своем это были старики, не имевшие работы, и старухи, все – хорошего социального происхождения. Они стояли у входов в переулки или сидели на табуреточках на углу улицы где-нибудь у стены – высматривали «плохих людей», «поддерживали общественный порядок». Каждый дежурил по два часа, потом сменялись. Бабушка смотрела, как другие ходят на дежурство, и глаза у нее загорались. Но ее социальное происхождение немного подкачало.
Однажды уличные активисты пришли к бабушке и сказали, что в смену с десяти вечера до двенадцати некому дежурить – старый Ли заболел, мамаша Хэ не может дом оставить, на замену никого не нашли, а кому-то надо за порядком следить. Бабушка тут же засуетилась, стала надевать ватник, теплые тапки, тоже на вате. Осенний ветер дул со всей мощью. Я попытался ее остановить:
– А если вдруг и правда появятся плохие ребята – что ты станешь делать? Они же не будут ждать, пока ты их палкой огреешь.
– Люди мне доверяют…
– Даже если ты бандита палкой своей зацепишь, он побежит и тебя с собой утянет!
– Я что, кричать не умею?
– Давай я вместо тебя пойду.
– Нет, это никак нельзя! – Бабушка уже была в ватнике, держала в одной руке свою палку, в другой – табуреточку, а под мышкой – электрический фонарик. Так, в полном вооружении, она и вышла со двора.
Я отправился за ней – присмотреть. Бабушка разговаривала со стариком, отдежурившим смену перед этим. Десяти часов еще не было. Оба что-то живо обсуждали. Ветер был очень сильный, на улице никого. Тот старик жаловался, что его внук женился, а жить молодым, стало быть, негде…
Сразу после десяти бабушка вернулась домой.
– Что случилось?
Бабушка сказала:
– Там другой дежурить пришел…
На нее было жалко смотреть.
– Вот и хорошо, что другой, а мы спать ляжем.
Бабушка ничего не сказала. Когда снимала ватник, нечаянно уронила на пол фонарик, и стекло разбилось.
Она легла на кровать. Я массировал ей спину и поясницу – у нее по-прежнему к вечеру всё ломило. Я вспомнил, как маленьким ходил по бабушкиной спине и думал, какая же она длинная. Теперь ее спина была словно горы и долины: поясница провалилась вниз, спина выступала возвышенностями вверх.
Я увидел, что бабушка вытирает слезы.
– Да ладно, подумаешь, важное дело! – сказал я.
