— Да ну! — пренебрежительно оскалился тот и в самом деле оказался щербатым. — Она и с улицы за нами не повернула небось! — Он длинно цыркнул слюной через дырку в зубах. — Не трухай, Жмурик!
Мальчик вновь отметил, что прозвище подходило и ко второму пацану — он был узкоглаз и к тому же щурился все время. Мальчик и возраст их прикинул примерно: высокий был старше его года на два, а маленький ровесник, похоже.
— К роднику пошли, — сказал Щерба. — Там пошамаем!
И он, и его приятель не нравились мальчику, но он все-таки пошел вслед за ними по дну оврага. Очень уж ему не хотелось вновь оставаться одному, решать что-то, обдумывать каждый свой шаг. Он вдруг понял, как соскучился по ребячьей компании, по ощущению растворенности в ней.
У маленького, бьющего из меловой осыпи, родничка остановились. Щерба сел у самой воды, подвернув под себя ноги. Мальчик со Жмуриком устроились рядом.
— На! — Щерба протянул Жмурику одну из лепешек. — И ему отломи!
— Я не буду, — сказал мальчик. — Я не хочу.
— Жри, тебе говорят!
Мальчик смутно чувствовал, что, согласившись, он попадет в какую-то зависимость от Щербы, не хотел этого, но, в конце концов, не выдержал и начал есть. Лепешка оказалась довольно вкусная, сладковатая такая.
Во время еды молчали. Щерба жевал с яростью, невидяще глядя прямо перед собой. Сонливая пустота его глаз была в таком резком противоречии с торопливо и жадно работающими челюстями, что мальчику становилось не по себе, как-то тревожно и зябко.
Первым покончил с едой Щерба, стал у воды на четвереньки и пил долго как лошадь. Потом повалился на спину и похлопал себя по тощему животу:
— Порядок! А это что у тебя? — Он схватил газетный сверток, порвал бечевку и развернул. — Так, шамовка. Лады, подрубаем потом еще.
Мальчик почувствовал, что он теперь не сможет просто так уйти от пацанов. Съеденная лепешка словно бы обязывала его поделиться с ними и своей едой.
— Давай сейчас, — предложил он неуверенно.
— Сказано, потом — значит потом. А ты с какой улицы? Что-то я тебя не видел?
— Я не с улицы, — сказал мальчик. — Я в деревне Углы живу.
— Оно и видно, — хохотнул Щерба. — Балда ты деревенская! А мы из спецдетдома, понял? Спец, это значит особые ребята, специальные. Нас все тут боятся. У нас даже мильтон прикрепленный есть, почти каждый день приходит. Потому что мы самые смелые, понял? А ты чего тут делаешь?
— Я к себе домой еду.
— Едет он, смотрите! — хихикнул Жмурик. — Верхом на палке, да?
— Мне на дорогу надо, — сказал мальчик. — На деревню идет которая.
— Сейчас пойдем сусликов ловить, — заявил Щерба. — В Глухой лог. Там рядом и дорога на Углы твои. Мы к вам колоски ездили собирать. Гуся подбили, здоровенного! Спекли в глине, шамовка была — во!
— Я знаю, — вспомнил вдруг мальчик. — Вы у Сошниковых гуся подбили. Тетка Наталья говорила, что вас за это надо судом судить.
— Ха, судить! Пусть бы доказала сначала. Не пойманный, не вор, понял?
— Гусей нельзя воровать, — сказал мальчик. — Они домашние животные потому что.
— Нельзя! — фыркнул Щерба. — А что можно? Жратву с базара, да?
— И жратву нельзя.
— А что ж ты ее ел тогда, жратву? — ухмыляясь, спросил Щерба. — Ты с нами тоже участник получаешься, понял? И убегал и ел!
— Это случайно, — сказал мальчик. — Я не хотел.
— Доказывай теперь, хотел, не хотел! Ну, что, балда, за сусликами с нами идешь?
Мальчик задержался с ответом. Ему были неприятны и Щерба, и Жмурик, но все-таки с ними ему казалось веселее, легче, чем одному. Да и идти Щерба предлагал к дороге на Углы, по крайней мере не надо будет самому искать ее, людей расспрашивать. Пойду, решил мальчик, а там посмотрю, как дальше.
— Ладно, — кивнул он, — пошли.
Они долго пробирались по дну оврага через заросли терновника, бузины и бересклета. Вокруг было много мела: глыбы, плиты, крошево. Улавливался и запах его, чуть прохладный почему-то, напоминающий ежегодную весеннюю побелку хаты. Мел отливал синевой в тени и ярко, как снег, белел на солнце. В сочетании его белизны с зеленью травы и кустов было что-то радостное и бодрящее…
Вышли на кочковатый, заросший осокой луг и побрели по нему, петляя между коричневыми лужицами болотной воды. Воздух здесь был гораздо прохладнее, чем в овраге, да и солнце, казалось, уменьшило свой жар. Вспугнули двух чибисов, и они начали кругами ходить, мотаться над лугом, крича истошно и жалобно, мигая белым исподом крыльев. И луг, и осока, и лужи, и чибисы — все это было так хорошо знакомо и мило мальчику, что он невольно, не замечая этого, улыбался. Добрели до маленькой речки, перебрались на другой берег по скрученным проволокой бревнам. Здесь было посуше, росли ракиты и ольха. Петлявшая между деревьями черная, влажная тропинка пружинила под ногами. Скоро она понемногу пошла вверх, становясь все светлее и тверже. Вот уже и трещины появились на ней, и белесая пыль, и она вынырнула, наконец, из прибрежных зарослей на простор. Зной с новой силой охватил мальчика, слепящий, въедливый, дурманящий.
