Вдруг навстречу плывет человеческий запах, тянет жильем и красными лоскутами, которыми охотники окружают волков. Они — в елки и затаились. Долго ждали, или казалось так. Наконец, идет женщина с котомкою, в снегу вся, платье кумачное подоткнуто, платок на лоб надвинут, торопится, а снежно и не спорко. Пропустили. Махнул он на дорогу да за ней. Прыгнул передними лапами на плечи, — она, как доска, повалилась и, пока падала, стонала, как дерево под топором. Хватил за шею... Ну, и намотано же у нее тряпья было, — не захватить пастью, толсто! Где же волчица? — А хвост ее — мельк в ельник! Стало быть, неладно что-нибудь, надо оглядеться... А одновременно все ясно стало: лошадь за самой спиной тропочет, фыркает, в санях орут, — вот как накрыли! Мах! — и тоже в ельник. Отбежал немного, только хотел послушать, — стали стрелять. Замахал прочь дальше да дальше, — гулы такие, что не выстоять. Кончился ельник, вскочил на гористый выруб, глядит — и волчица тут же. А там на дороге еще палят, а раскаты через болото далеко в бор идут, а там аукнут и — кончено...
Свежи в воспоминаниях старика пережитые страхи. Он вздохнул с чувством и так глубоко, что брыли его задрожали. Мысли о случаях минувшей опасности поневоле наводили на грустные ощущения старости и беспомощности.
Прилетевшая совка отвлекла внимание волка. Она кувыркалась в воздухе неровным бесшумным полетом, белея светлыми внутренними перьями крыльев, садилась на кочки, взвивалась, сливаясь с небом и землею, и, мяукнув, исчезла.
Опять замкнулась ночь в тишину и мглу, опять поплыла ночь, подвигаясь к концу, и опять задумался о прошлом волк.
Вспомнил он свою черноземную родину, раздолье широких полей, уют заросших оврагов и тени рощ. Полжизни провел он там, овдовел и в розысках новой подруги попал в лесистую местность, далеко от родины. Нашел подругу и поселился там. Как милы были родные овраги со множеством впадин и развилин, так близки вскоре стали ему и еловые леса. Часто все же мечтал он о родине, в надежде переселиться туда, предпринимая иногда паломничества в родные края, но теперь не было расчета вступать в условия жизни, от которых отошел, да и скверные воспоминания о тамошних гончих и борзых предрешали вопрос о переселении. Там от этих собак погибла его первая молодая жена.
Через года три вторично овдовел он в новой местности: волчица погибла на облаве. Суетливы волчицы, не терпится им, привычка у них путь открывать, детей вывести от опасности или от беспомощных детей врага отвести... Ну, и погибла, — не суйся, не разобравши дела.
Пришлось вновь семейного счастья искать. Больше года холостым прожил, дело не клеилось, — то на семейных нарывался, то на юных. Потом в том же районе, на его счастье, один матерой в капкан попал, а он его место занял и стал жить с серо-голубой статной волчицей. Не везло ему, — через 2 года, только первых детей на ноги поставили, она в первую же зиму тоже в капкан угодила. Опять все из-за того, что всегда впереди шла, — пустила бы переярка!..
Гончие и борзые вызывали тяжелые ненавистные воспоминания, — и не только потому, что, благодаря проклятым собакам, погибла его жена. Нет, тяжесть воспоминаний основана на более серьезных постоянных причинах, заключавшихся в том, что собаки эти лишали черную тропу ее уюта, не давая волку возможности ни летом, ни осенью скрыть свое местопребывание: как осенью гончие, так зимою снег, раскрывают человеку присутствие волка.
Матерому собаки страшны не столько силою, сколько напряженным беспокойством, которое они причиняют ему. Наедаться всласть — и то опасно. Помнится случай осенью: зарезал он с женою скорехонько годовалого теленка, отбившегося от стада. Еще еле светало, когда они нашли его в овраге по вопросительному жалобному мычанию. На двоих такой теленок — трехдневная порция, а они его сразу! Ну, — вода близко была. И пили же!..
Лежат в сладкой дремоте. Вдруг гончие повели, - к ним, к ним!.. А им не то, что бежать, - встать тяжело! Вот страха-то набрались! Надо на поле выбегать, а там наверняка, борзые. Ну, где ж с таким брюхом, - страх опять берет, и от него в желудке скверно, тошнота и слабость сделались... Спасение одно: гончим навстречу да мимо них мыском в следующий остров да в овраги, а борзые пусть за спиною ждут. Только этим и спаслись. Собаки до лежки дошли да опять взад следом, а этого обхода и полно, чтобы из острова куда надо выйти. От поля с борзыми избавились, а полянку все же пришлось пересекать. Тут с животом что делалось! Поди знай, на перерез откуда ни будь щуки эти могли вынырнуть. А одышка какая, легко ли! - пуда по два съели. До оврагов добрались; в долину попали да в речку. И поперек пошли на ту сторону - в пойму, а долго по течению плыли, плыли да воду прихлебывали - отошло. Причалили к берегу в заросли и на боковую, пока не отдышались. Стая до реки довела. Потявкали, погумкали, повизжали, - и замолкло все.
