Мы забираемся в пикап, и мистер Карвер шарит по сиденью в поисках ремня.
— Я их снял, — говорю. — Мешаются только.
Он читает мне краткую лекцию о нарушении правил личной безопасности:
— Если ты не вернешь их на место, нам придется поднять ставку твоих страховых взносов.
— Понял, — отвечаю. — Верну на место.
Опустив окна, мчим по трассе. Мистер Карвер начинает что-то говорить. Вернее, кричать. Она ему все про нас выболтала. Ясное дело, он знает.
— Женщины, Гилберт. Моя супруга — женщина. — Делает паузу для эффекта. Хотя какого он ждет эффекта — трудно сказать. — И Бог свидетель, я ее люблю… Бог свидетель. У нас двое сыновей, но ты и без меня это знаешь. Тодд и Даг — оба сейчас в христианском лагере, скучают по родителям, по дому, вот и я подумал: когда мы за ними поедем, а это, как тебе известно, будет сегодня… надо захватить с собой какой-нибудь гостинец. Который без слов скажет, как мы их любим. И моя супруга… храни ее Господь… сегодня что-то приключилось с моей супругой… и знаешь, что именно?
— Мм…
— Нипочем не угадаешь.
Еще чуть-чуть — и я бы выпалил: «Напрасно вы так думаете», но сейчас не время умничать.
— Что же именно, — спрашиваю, — приключилось с вашей супругой?
— Понимаешь, решила она испечь для сыновей печенье. По мне, домашнее печенье — лучший гостинец. Многие ли матери радуют детишек домашним печеньем? В наши-то дни. Это в прежние времена хозяйки только и делали, что вечно пекли. Я женат на исключительной женщине. Но изредка, Гилберт, изредка я жалею, что не подыскал себе какую-нибудь другую, потому что изредка… — Он набирает полную грудь воздуха и стискивает губы так, что они просто исчезают. А потом продолжает: — У моей жены…
Боже. Началось.
— У моей жены. Подгорел. Целый противень печенья. Само по себе это не трагедия. Хотя мальчики, конечно, будут расстроены. Но само по себе это не трагедия! А она теперь плачет так, будто вся ее жизнь летит под откос, — ревет над пригоревшим печеньем. Изредка… честное слово, очень редко у меня возникает желание сунуть ее головой в духовку и открыть газ.
Внезапно мистер Карвер бьет себя левой рукой по лбу:
— Господи. Даже не верю, что у меня такое вырвалось. А ты веришь? Насчет духовки — это я дал маху. Как только язык повернулся?
Сворачиваю на их подъездную дорожку. Через окно вижу миссис Бетти Карвер: сидит, пригорюнившись, за кухонным столом.
— Наверное, вы, мистер Карвер, хотели сказать, что изредка она действует вам на нервы.
— Да. Вот именно.
Уф… Дыши глубже, Гилберт, дыши свободно.
Мистер Карвер молча слизывает пот с верхней губы.
— Кстати, Гилберт…
— Да, сэр?
— Не забудь про батут. Четвертого числа. Мы будем очень рады, если ты заедешь опробовать наш батут.
Вылезает из моего пикапа. Его мешковатое, потное туловище движется к дому. Не оборачиваясь, он исчезает за дверью. Хорошо еще, что не стал благодарить меня за поездку.
На полпути к дому сворачиваю на обочину шоссе номер тринадцать. Припарковался, но двигатель глушить не стал. Отпускаю руль. Вытягиваю перед собой руки. Буду сидеть, покуда не уляжется дрожь.
Сегодня понедельник. Час еще ранний; Арни машет обеими руками — из города увозят карусельных лошадок. Мимо нас едут и другие аттракционы: мой братишка, сияя улыбкой, машет всем, а водители в ответ сигналят, кто длинно, кто коротко. Когда уезжает вдаль «Серебряный твистер», я говорю:
— Все, Арни, больше тут ловить нечего.
Но он, щурясь от солнца, смотрит во все глаза. Каждый год вглядывается в даль, пока аттракцион не скроется из виду.
— В этом году луна-парк был из лучших, верно, дружок? А? Как по-твоему?
— Частями.
— И какие же части тебя не устроили?
— А-а-а. Знаешь, что меня не устроило, Гилберт… знаешь, что было плохо?
— Ума не приложу.
— Лошадки…
— Карусель?
— Ага, лошадки вредные были. Они меня заплевали.
— Не может быть.
— А вот и может.
— Где? Не вижу, где эти плевки?
— Высохли.
— Лошадки из стеклопластика сделаны, Арни.
— И что? Ух, вредины. Еще и кусались, ой!
Я умолкаю. Не тот у меня сейчас момент в жизни, чтобы вести такие дискуссии.
Мимо нас проезжает «додж-коронет» семьдесят третьего года с компанией молодняка в кузове. Арни машет, а я высматриваю ту черноволосую девчушку из Мичигана. С тех пор как она зацепила меня тогда в «Сливочной мечте», высматриваю ее повсюду — охота узнать, как она выглядит при дневном свете. Наверняка есть у нее веснушки, или конопушки, или щербинка между передними зубами — какая-нибудь незабываемая особинка. Мелькнула тогда в луна-парке эта Бекки — и как сквозь землю провалилась.
Разворачиваюсь к дому. Арни плетется следом.
— Гилберт, я не вру.
— Что-что?
— Про лошадок. Зачем мне про них врать? Они — это…
— Что «это»?
— Лошадки. Они были фени… фены… фены-мены. Э-э-э.
— Надо говорить «фено́мены».
— Да знаю я, Гилберт. Ешки-ложки.
Арни хочет уцепиться своими короткими, толстыми пальцами за мою шлевку для ремня. Многократно тычет меня в бок. Обычно я не возражаю, но сегодня это напоминает обо всем, что меня достало, и я его одергиваю:
— Не смей!
