Мама принимает пищу на своем месте в гостиной и оттуда присоединяется к разговору:
— До сих пор Лэнс вел только интервью с места событий, специальные репортажи, да еще тот весьма увлекательный сюжет о ярмарке ремесел. А теперь будет ведущим. Да это как наш местный «Оскар».
Эми с Эллен переглядываются. Арни обеими руками чешет голову.
Немного погодя мы доедаем ужин, и Эми вновь повторяет:
— Не каждый день выпадает возможность посмотреть передачу на большом экране. Никто не хочет ко мне присоединиться?
Похоже, только Арни всерьез рассматривает это предложение. Мама уж точно никуда не двинется. А я, не приемля домов Господних и Лэнса, планирую остаться у себя в комнате. Повернувшись к Эллен, спрашиваю:
— Эллен, дорогуша, какие у тебя планы?
Она вздыхает и вдруг выдает:
— Жить! Сейчас все так запутанно, так неопределенно. Меня пригласили в гости к Синди, к Хойсам, на службы в пяти разных церквях, в морг Бобби Макбёрни, а тут еще и вы завлекаете большим телевизором. Сколько я еще смогу это терпеть? Почему жизнь так запутана? Меня это до того угнетает, что даже еда в горло не лезет.
— У меня тоже.
— Заткнись ты, Гилберт.
— Нет, правда, у меня тоже аппетит пропал.
— Что еще за… погоди… в чем дело, Гилберт? Хочешь сказать, это ты из-за меня не ешь?
— Да, типа того.
— Знаешь, я много всякой чуши на своем веку слыхала, но ты — господи боже, — ты несешь такую околесицу. Не я виновата, что ты возненавидел свою жизнь. Не я виновата, что в твоей жизни ничего не происходит, понял?
Эллен продолжает в том же духе до тех пор, пока не осознает — так мне кажется, — что ее никто не слушает. Она замолкает, тычет вилкой в свой капустный салат и заявляет, что, мол, в нашей семье ее никто не понимает. Сдается мне, тут она права.
Пододвигаюсь поближе и хохочу ей в лицо.
— Ну вот! — восклицает она. — Вот об этом я и говорю!
— А ну прекратите, оба! — вмешивается Эми.
Из гостиной, где обедает мама, раздается неразборчивый возглас:
— ПРАВИЛЬНО! ХВАТИТ! ДАВАЙТЕ ЖИТЬ БОЛЬШОЙ И ДРУЖНОЙ СЕМЬЕЙ! НЕУЖЕЛИ Я МНОГОГО ПРОШУ? — кричит она с набитым ртом, фырча и брызжа слюной.
Эллен поворачивается к Эми и шепотом спрашивает:
— Ее кто-нибудь понял? Кто-нибудь понял, что она сейчас сказала?
— Что-то про большую и дружную семью, — отвечаю я.
— А, ну конечно.
Следующие несколько минут мы ведем себя вежливо и пристойно. Когда просят, передаем тарелки и приправы, говорим «спасибо» и «пожалуйста»; меня удерживает от помешательства только мысль о том, что через пять дней все это закончится.
— Ну… — тянет Эллен и в попытке со мной помириться даже вызывается помыть посуду.
— А как же твоя сыпь? — вырывается у меня.
— Ничего, руки выдержат, — звучит мне в ответ, и Эллен включает воду.
Мне хочется сказать, что за всю ее вредность и жестокость не расплатиться и долгими годами мытья посуды, но я решаю промолчать. Просто снисходительно улыбаюсь — такие улыбочки у нас дома в ходу.
— Извини, что сегодня днем так вышло — что я как бы тебя не признала. Пойми, Гилберт, братья порой мешают общаться с парнями. Наличие брата меня приземляет. А мне не хотелось, чтобы те парни видели во мне человеческое существо.
Я чуть не выпаливаю в ответ: «Твое желание исполнилось». Вместо этого смотрю, как ее руки покрываются пеной от моющего средства. Сестра продолжает что-то бубнить, едва проводя губкой по тарелкам, а я молюсь, чтобы у нее опять появилась сыпь. Мимо пробегает Арни, до неприличия чумазый, и я едва удерживаюсь, чтобы насильно не макнуть его в раковину. Задумавшись о своем будущем в этом городке, оглядываю кухню. Бардак и зловоние просто невыносимы. Было время, когда в нашем доме веяло уютом. Но теперь это в прошлом. Теперь мы — как чирей на заднице Айовы.
Сегодня вечером весь город соберется у телевизоров, чтобы внимать россказням какого-нибудь пустозвона: «Бургер-барн» вот-вот достроят, школу сожгли дотла… Арни скоро стукнет восемнадцать… а меня, благодаря Лэнсу Доджу, посетило внезапное озарение. Мой следующий шаг очевиден: это будет отъезд. В Эндоре я не останусь.
— Гилберт, что-то ты заулыбался, — отмечает Эми, вытирая маме губы мокрой тряпочкой.
— И что?
— Сто-о-о-о лет не видела этой улыбки.
— Ну…
Эми хочет вызнать, что стало причиной такого редкого изъявления радости. Хочет проникнуть в мои мысли.
Я только пожимаю плечами.
— Отчего это, Гилберт?
Моя родня никаким боком не причастна к этой улыбке. И девушка из Мичигана тоже. Просто я решил уехать… сбежать… начать новую жизнь, потому и улыбаюсь во весь рот.
Выгребаю из-под кровати всякий хлам. Грязные носки в большом количестве, старое шмотье, много лет не надеванное, парочку запыленных журналов с голыми тетками, а также свои выходные туфли — коричневые, если почистить. Левая туфля отчего-то примялась, сплющилась, мысок задрался. Я с собой много вещей не повезу, но уже надо собираться.
Слышу, в дверь стучит Эми; прежде чем сказать «Открыто», ногой заталкиваю под кровать журналы.
Сестра приоткрывает дверь:
— Арни сделал выбор в пользу большого экрана.
— Арни такой грязный, что…
— И тем не менее. Он хочет посмотреть на большом экране.
