Эта демонстрация водных забав напоминает мне, как я опробовал батут у Карверов. Миссис Карвер отсутствует всего два дня. При каждом телефонном звонке у меня вспыхивает надежда, что это звонит она: сообщить об изменении планов и пригласить меня пожить в Сент-Луисе. Но кого я хочу обмануть этими фантазиями? Она не позвонит.
Эллен подбросили домой подружки, фыркают и смеются при виде моей мокрой фигуры. Сестра выходит из принадлежащего мамаше Синди Мэнсфилд синего универсала. Девчонки кричат ей вслед: «Хвала Господу!» — и Эллен в знак согласия отбрасывает назад волосы. Компашка уезжает, сигналя и размахивая руками. Эллен смотрит сквозь меня и говорит:
— Арни, сейчас ты увидишь, что я тебе купила.
Шагает к дому. Даун бросается за ней. А я стою под душевыми струями и хочу сказать: не забывай, что эти шмотки оплачены моим чеком.
— Гилберт? Мне всю неделю тебя не хватало, — говорит, нагружая меня пакетами, мистер Лэмсон.
— Понимаю, сэр.
— Без тебя дни проходят безрадостно.
— Взаимно, сэр.
И это правда. Гастроном «Лэмсон» — прежде я этого не осознавал — единственное мое прибежище, мой оазис.
— Мистер Лэмсон?
— Да, сынок.
— Эта работа — как прогулка по Луне.
Он смотрит на меня в упор. Замер, потом сделал вдох и пожевал губы; глаза увлажнились.
— Ох, Гилберт, какие теплые слова. — Поднимает над головой огромную банку арахисового масла. Протягивает мне. — Это для Арни.
— Что вы, босс, право, это лишнее.
Обремененный еще и арахисовым маслом, выхожу с работы и вижу: на капоте моего пикапа сидит Бекки. Улыбается, по-щенячьи потряхивая головой. Составляю пакеты с продуктами в кузов и говорю:
— Освободи машину.
— Нет.
— Слезай. Ну.
— Нет.
— Это мой автомобиль. Я его купил на свои деньги. Он принадлежит мне. Слезай с капота.
— Нет.
— Черт возьми… отвали от моей машины… и от меня отвали… слезай с капота!
Бекки потряхивает головой. Соскальзывает с капота, направляется к дому.
— И больше не приближайся, — бросаю ей вслед. — Не приближайся к моему капоту.
Она не останавливается, но хотя бы поворачивает ко мне голову:
— Дело не в том, что я не хочу с тобой целоваться. Наоборот. Но…
— Что «но»?
— Посмотри на себя: у тебя же в глазах ненависть. Видел бы ты…
Я затыкаю уши. Она скрылась из виду. У меня вырывается:
— Ааааааа!
Еду на автомойку и обливаю из шланга капот. Обычно я мою весь автомобиль целиком, но сейчас в кузове лежат продукты для моей семьи.
Приезжаю домой; застаю Эми и Эллен на заднем дворе. Арни нигде не видно. Разгружаю продукты; никто не бросается мне помочь. Мама не спит: разговаривает сама с собой:
— Мне бы только дожить до восемнадцатилетия моего мальчика…
— Мы знаем, мама.
— Разве я к тебе обращалась?
— Я так понял, что да. Кроме меня, здесь никого нет.
— Гилберт?
— Да?
Останавливаюсь перед ней, изучаю, как зверушку в зоопарке: волосы слиплись клочьями, кожа выбелена. Обескровлена.
— По-твоему, я могу обращаться только к тебе? Так ты считаешь?
— Вовсе нет. Просто я здесь единственный, кто…
— К твоему отцу.
— Что-что?
— Я обращалась к твоему отцу. Со мной такое бывает. Я до сих пор на него зла. Настолько зла, что готова его убить. Но, как тебе известно…
— Да, мне известно.
— Он сделал это сам. — Она подается вперед и ставит локти-булыжники на хлипкий столик. — А знаешь, что отвечает мне твой отец, когда я с ним заговариваю? Знаешь, что он?..
— Прости, — перебиваю я. — Прости, что…
— Да. Он просит прощения.
Некоторое время мама сидит без движения. Потом ее отечные руки накрывают лицо, и я говорю: «Не надо, мама», а она разражается потоком слов, которые разобрать невозможно, потому что мама рыдает. В конце концов, совладав с собой, она выплевывает свои мысли по одному слову:
— Альберта. Не. Вернуть. Память. Не. Стереть. Что с нами сталось.
Эти слова долго висят в воздухе, но я все же собираюсь с духом, чтобы спросить:
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что мои дети готовы друг друга убить, я имею в виду, что мой дом рушится. Ты замечаешь, что происходит с половицами? Из-за меня скоро обрушится пол.
— Это не из-за тебя.
— Да ты посмотри. Посмотри, как он просел.
— Мама, ты совершенно не…
— Не говори того, что мне приятно слышать. Смотри мне в глаза, Гилберт, и говори правду. Говори.
Жаль, что я не могу забыть все слова, не могу стать двухлетним ребенком.
— Говори: Бонни Уоттс Грейп… повторяй за мной, Гилберт.
— Не буду.
— Нет, будешь. Повторяй за мной, юноша!
— Ладно, ладно…
— Бонни Уоттс Грейп…
Послушно говорю:
— Бонни. Уоттс. Грейп…
— Приходится мне матерью…
— Приходится мне матерью…
— И я ее ненавижу.
Я прекращаю эти повторы.
— Повторяй за мной: «Я ненавижу свою мать».
Иду к дверям.
— Гилберт? Гилберт!
— Ладно, — говорю. Испепеляю ее взглядом. — Я тебя ненавижу. До глубины души. До посинения. Я. Тебя. Ненавижу.
У мамы глаза вылезают из орбит. Она смотрит на меня долгим, пристальным взглядом. Думала потешить себя моей ненавистью, но сейчас совершенно сломлена. Не в силах этого терпеть, я выкатываюсь из дома.
Чтобы стереть из памяти эту сцену, три часа колесил по окрестным дорогам, выдул две банки пива, выкурил пачку сигарет. Не помогло.
