Я был там с ним, был внутри него. Я был частью ночи. Я был самой землей, всем и вся: светлячками и рисовыми полями, полночными шорохами, прохладным фосфоресцирующим свечением зла… Я был жестокостью… Я был пожаром джунглей, барабанами джунглей… Я был пустотой в глазах всех тех несчастных, моих мертвых друзей-идиотов, всех тех синюшных трупов юнцов, Ли Странка, и Кайовы, и Курта Лимона… Я был бранью у них на устах… Я был Вьетнамом… ужасом, войной.
— Жуть какая, — сказал Эйзр. — Мокрые штаны и мурашки по коже.
Он протянул мне пиво, но я покачал головой.
Мы сидели в тусклом свете фонаря у моего барака, сбросив ботинки и слушая пленку Мэри Хопкин на моем магнитофоне.
— Что дальше?
— Будем ждать.
— Конечно, но я по…
— Заткнись и слушай.
Какой у нее высокий, элегантный голос… Однажды, когда война закончится, я поеду в Лондон и попрошу Мэри Хопкин выйти за меня замуж. И такое тоже с тобой делает Вьетнам. Делает тебя сентиментальным. Хочется вдруг связаться с девчонкой вроде Мэри Хопкин. Ты внезапно понимаешь, что смертен, а потому пытаешься цепляться за собственную жизнь, за того мягкого, наивного мальчишку, каким был когда-то, но спустя некоторое время тебе становится грустно, потому что ты доподлинно знаешь, что никогда прежнего себя не вернешь. Просто не сможешь. «Такие были деньки», — пела Мэри.
Эйзр остановил пленку.
— Черт, мужик, — сказал он, — у тебя что,
Но вот вышла луна. Мы проскользнули назад на свои позиции и снова взялись за веревки. Теперь мы бренчали громче, настойчивей. Лунный свет поблескивал на колючей проволоке, возникали диковинные отражения и нагромождения теней, и огромная белая луна лишь добавляла смятения. Ничего нравственного не было на свете. Тьма была абсолютной. Мы неспешно подтащили банки поближе к бункеру Бобби Джордженсона, и от того, что в неверном лунном свете источник шума сместился, возникло ощущение надвигающейся беды, точно зло медленно ползет к бункеру по-пластунски.
В три часа утра Эйзр запустил первую сигнальную ракету.
Перед шестым бункером раздались легкий хлопок, потом шипенье. Ночь словно бы раскололась пополам. Белая вспышка расцвела в десяти шагах перед бункером.
Я запустил еще три сигнальные ракеты, и ночь превратилась в день.
Тут Джордженсон, наконец, сорвался с места. Он издал кроткий, низкий вскрик — даже не вскрик, а скулеж, затем сиганул в сторону и замер у груды мешков с песком, засел там, прижимая к себе винтовку.
— Вот так, — шепнул я. — Теперь ты понял.
Я мог читать его мысли. Я был там с ним. Вместе мы осознали, что такое ужас: ты уже не человек, ты — тень, ты выскальзываешь из собственной кожи, точно линяешь, сбрасываешь с себя свою историю и свое будущее, оставляешь позади всё, чем когда-либо был или хотел быть, или во что верил. Ты знаешь, что умрешь. Это не кино, и ты не герой, и ты можешь только поскуливать и ждать.
Теперь у нас было нечто общее.
Он был мне близок. Это не было сочувствием, просто близость. Его силуэт явственно выделялся на фоне горящих сигнальных ракет.
В темноте у моего барака ничего нельзя было разглядеть, за исключением горящего взора Эйзра.
— Хватит, — сказал я.
— Ага, как же.
— Серьезно.
Эйзр чуть растянул узкие губы.
— Серьезно? — переспросил он. — Для меня это чересчур серьезно… Я здесь главный игрок.
Когда он улыбнулся снова, я понял, что это безнадежно, но все равно попытался. Я сказал ему, что мы сравняли счет. Мы свое доказали, нет нужды добивать.
Эйзр уставился на меня.
— Бедный, бедный мальчик, — произнес он. Остальное было в его интонации и горящем взоре.
За час до рассвета мы приступили к последней фазе. Командовал теперь Эйзр. Я тащился за ним, думая, а вдруг сумею его придержать.
— Не принимай это на свой счет, — весело сказал Эйзр. — Есть у меня, знаешь ли, такой изъян: люблю доводить дело до конца.
Я не глядел на него. Когда мы подходили к периметру, Эйзр положил мне руку на плечо, подталкивая к груде валунов. Опустившись на колено, он осмотрел веревки и сигнальные ракеты, кивнул самому себе, бросил взор на бункер Джордженсона, снова кивнул, потом снял каску и на нее сел.
Он опять улыбался.
— Хочешь скажу кое-что? — задумчиво спросил он. — По ночам в джунглях я практически чувствую себя вновь ребенком. Опыт Вьетнама. Речь о том, что я люблю это дерьмо, черт побери.
— Давай просто…
— Шшш…
Эйзр приложил палец к губам. Он все еще улыбался, почти по-доброму.
— Ты же сам этого хотел, — сказал он. — Тебе же нравится играть в войнушку, верно? Это она и есть. Маленькая игра в войнушку на заднем дворе. Готов поклясться, навевает воспоминания — про счастливые солдатские деньки. Вот только теперь ты бывший. Типчик из Американского легиона[40], из тех ребят, что любят нацепить красивую форму и отправиться в ней поиграть. Жалкие придурки. На твоем месте я бы предпочел, чтобы мне по-настоящему отстрелили задницу.
Губы у меня стали как восковые, как мыльный камень.
— Пойдем, — сказал я. — Просто уйдем.
— Жалкий придурок.
— Господи, Эйзр!
Он похлопал меня по щеке.
— Откровенно жалкий, — произнес он.
