Бобби Джордженсон, наверное, слетел с катушек. Тихо, сохраняя достоинство, он встал, прицелился и еще раз выстрелил в мешок с песком. Я видел его профиль на фоне красных вспышек. Лицо у него казалось расслабленным. Еще несколько секунд он смотрел в темноту, будто решая что-то для себя, затем покачал головой и зашагал к периметру. Спина у него была прямая, он не пригибался, не извивался, не полз. Он шел прямо. Он двигался со своего рода изяществом. Дойдя до мешка, Джордженсон остановился, повернулся и выкрикнул мое имя, потом поднес дуло винтовки к белому мешку.
— О’Брайен! — завопил он и выстрелил.
Эйзр уронил веревку.
— Что ж, — пробормотал он. — Шоу окончено.
Он посмотрел на меня сверху вниз со смесью презренья и жалости. И секунду спустя покачал головой.
— Вот что я тебе скажу, старик. Ты жалкий, просто жалкий придурок.
Меня била дрожь. Я сидел, обхватив себя руками, и раскачивался из стороны в сторону, но не мог отменить случившегося.
— Омерзительно, — произнес Эйзр. — Самый жалкий долбаный псих, какого я только видел.
Он посмотрел на Джордженсона, потом на меня. Взгляд у него был холодный, как камень. Он сделал шаг, точно собирался помочь мне встать. Но остановился. Будто вспомнив о чем-то, он замахнулся и ударил меня ногой по голове.
— Жалкий придурок, — пробормотал он и отправился спать.
— Пустяк, — сказал я Джордженсону. — Не тронь.
Но он отвел меня вниз в бункер и полотенцем прочистил глубокую ссадину у меня на лбу. Не так уж на самом деле было скверно. У меня кружилась голова, но я старался не подавать виду.
Уже почти рассвело. Какое-то время мы оба молчали.
— Так-так, — сказал он наконец.
— Ага.
Мы пожали друг другу руки. Ни один из нас особых чувств в этот жест не вложил и в глаза другому не посмотрел.
Джордженсон указал на простреленный мешок.
— Удачная задумка, — заметил он. — Я едва не… — Он осекся и, прищурившись, глянул на восток, где небо над рисовыми полями уже начало обретать краски. — И вообще драматический эффект недурен. Тебе, возможно, в кино следует податься или еще куда.
Я кивнул.
— Тоже мысль.
— Новый Хичкок. «Птицы». Видел фильм?
— Страшный, — сказал я.
Мы еще посидели, потом я попытался встать, вот только голова у меня еще кружилась, и я покачнулся. Протянув руку, Джордженсон меня поддержал.
— Теперь мы квиты? — спросил он.
— В общем и целом.
И вновь я испытал ту странную близость. Почти боевые товарищи. Мы едва опять не пожали друг другу руки, но передумали. Джордженсон подобрал свою каску, отряхнул и еще раз оглянулся на белый мешок. Лицо у него было перемазано грязью.
В санитарном бараке он промыл ссадину и перевязал мне лоб, потом мы пошли в столовку. Говорить нам было не о чем. Я извинился, сказал, что мне жаль. Он мне сказал то же самое.
После, в неловкий момент, я предложил:
— Давай прикончим Эйзра.
Джордженсон ухмыльнулся:
— Напугаем его до смерти, да?
— Верно.
— Ну и кино!
Я пожал плечами:
— Конечно. Или просто его убьем.
Пара слов про Крыса Кайли. Когда его ранило, меня не было рядом, но позднее Митчелл Сандерс пересказал мне основные факты. Судя по всему, Крыс Кайли слетел с катушек.
Незадолго до этого наш взвод перебросили в район боевых действий в предгорьях к западу от города Куангнгай, и некоторое время в лагерь нам поступали разведданные про скопление в этих краях вражеских сил. Обычные сумасбродные слухи: дескать, там полно артиллерии, русские танки и целые дивизии свежей пехоты. Никто не принимал их всерьез, включая и старшего лейтенанта Кросса, но из предосторожности взвод передвигался только по ночам, держался подальше от больших дорог и скрупулезно следовал ПДИ. По словам Сандерса, почти две недели они вели ночную жизнь. Именно таким выраженьицем все пользовались — «ночная жизнь». Забавная многозначность. Благодаря этому происходящее легче было выносить. «Ну и как тебе во Вьетнаме?» — спрашивал кто-нибудь, а ему отвечали: «Да сплошная вечеринка, ведем ночную жизнь».
Эта «ночная жизнь» сказывалась на всех, но Крыса Кайла, по словам Сандерса, довела до эвакуационного госпиталя в Японии. Он не смог приспособиться, не выдержал напряжения.
