– Вот, Усач, ты что скажешь? Разве это правильно, то, что Зина ходит к нему поздно ночью. Кому бы такое понравилось? Вот и мне было неприятно, когда увидела ее, выходящую из его дома. Он не наговорится о ней. Хотя, да, ты прав. Миша же мне никто и имеет право. Меня только смущает поведение Зины. Женщину, которую я спрашивала про Мишу и она ничего не рассказала про их отношения. А она должна была? Нет, конечно. Как же все сложно. И зачем я дожила до такого возраста, где сама перед собой позорюсь, в полночь ревную какого-то старика к какой-то то женщине. Где в молодости были мои глаза? Раз так хотелось отношений, то почему тогда ни на кого не смотрела. Что же теперь на меня нашло и веду себя так, как бы мне совсем не хотелось. Не хотелось бы?– Спросила она себя, – не знаю. Я не знаю, что я хочу и чего не хочу! Все очень сложно. У меня нет практики в таких делах. Я стала седовласой женщиной, так и ни разу ни с кем не пообщалась, ни с кем! Разве мне будет теперь легко общаться с кем-то и тем более наверстать упущенное время? А тебе никто и не предлагает общаться, Мэри. Что ты лезешь к мужику, у которого, как ты поняла все прекрасно, все хорошо с Зиной. Ты что творишь. Ты свободна. Нет на тебе никаких обязанностей! Как же нет? В меня же, как сказала Зина, влюблен кто-то. А если и так, то этот кто-то же не Миша, а с другим мужчиной я общаться не хочу. А может, тот мужик еще лучше Миши?– Все равно не хочу. Если бы это был Миша, то я была бы самой счастливой, но ни с кем-то другим. Как же все сложно. Если бы даже Миша, быть может, и отвергла бы и его. Но, даже если бы это был он, мне бы было приятно, что у него ко мне чувства. А он, черствый. А к Зине не черствый. Видела и слышала, с какой теплотой он о ней говорит. А со мной он часто разговаривал и даже недавно обедал. Однако так строго и официально не вели себя Сталин и Черчилль, и кто там еще был? Ах, да, Рузвельт во время Тегеранского договора!
А если спросить саму себя, так у меня и прав никаких нет его обвинять. Он мне ничего не обещал и даже не знает о моих чувствах к себе. Какие там чувства? – Перебила тут же Мэри сама себя, – чувства у молодых бывают, а мне в моем возрасте только о хозяйстве если силы хватит думать и то хорошо. Размечталась. Любви ей, захотелось, – упрекнула себя Мэри снова. Любовь она для молодых, а не для такой старушки как я.
И правда. А что такое любовь? Быть может у меня и в действительности к Мише любовь. Вот состарилась, но так и не поняла, что такое любовь. А если спросить других, хоть возьмем лириков, писателей и философов, то и они не смогут на такой, казалось, простой вопрос ответить. Куда там мне на такое отвечать… хотя, всю жизнь, прожив среди множество книг, можно было чему-то научиться. Так любви не учатся. Она, если постучится в сердце, то сердце без спроса отворяет ей двери. Там учиться ни к чему. Там главное – чувства.
Мэри долго еще лежала в своей постели и думала о многих вещах, которые словно вороны кружились в ее голове и не давали спать. Тут и обида была за свое прошлое, которым, как ей казалось, она прожила неправильно. Теперь любовь нечаянно пришла и совсем некстати. Да, она бы и не согласилась на какие-либо отношения с Мишей, но все равно обида за то, что он выбрал для себя Зину, а не ее, делали ей больно. Сколько не старалась Мэри прогнать ненужные мысли, они все же словно нарочно витали вокруг нее снова и снова.
*****
К утру ей все же удалось поспать. Только петух так начал кричать, что даже Усач проснулся.
– Сам не спит и нам не дает поспать, – сказала Мэри сонным голосом, – выпущу вас всех сейчас, выпущу, и будете клевать сочную траву в утренней росе. Неугомонные мои рябы. Какие же вы у меня суетливые, что и в курятнике вам не сидится.
Мэри все еще лежала к кровати и делала массаж кистям рук. Ей вспомнилось, на какой неприятно ноте они вчера Мишей расстались. Ей стало не по себе, но время нельзя было повернуть назад. Хотя, если бы можно было все вернуть назад, то знает, Мэри бы снова повела себя точно так же, как прошлой ночью.
Мэри было настолько стыдно за себя, что ей хотелось, чтобы словесная перепалка, которая произошла с Мишей, была всего лишь сном. Только это был никакой не сон, и новая волна угрызения совести одолела женщину.
Мэри стала себя терзать за то, что дала волю своим чувствам, чувствам, которым знать никому не следовало, тем более Мише. А если он догадается о том, что у меня к нему чувства? Тогда он подумает, что я старая и развратная старушка! Что теперь скажет Миша? Вот, придет сегодня и скажу ему, что вчера ночью я была неправа и что сама не знаю почему, но несла всякую чушь, обвиняя его неизвестно почему и неизвестно в чем. Он человек умный и должен меня понять, – успокаивала себя надеждами Мэри.
