Что такое пессимизм полностью

В этом коротком очерке я, конечно, не имею в виду предлагать того или другого решения спора между пессимизмом и оптимизмом, а хотел бы только выяснить значение вопроса.

При определении пессимизма нельзя ограничиться грамматическим толкованием слова, которое создано, очевидно, ради симметрии. Философский оптимизм (как он выражен преимущественно Лейбницем) состоит в утверждении, что действительный мир есть наилучший из возможных. Соответственно этому пришлось бы определить пессимизм, как такое миросозерцание, в котором действительный мир признается наихудшим из возможных.

Такого рода определение мы, действительно, встречаем у Шопенгауера; но едва ли можно найти систему, не исключая и шопенгауеровской, которая подходила бы под такое определение; вообще говоря, для признания системы пессимистической достаточно допущения, что сумма зла и страдания в мире превышает сумму добра и наслаждений.

Такое определение приводит нас к понятиям добра и зла, которые неразрывно связаны между собою, так как они относительны: меньшее благо, если оно служит препятствием для достижения большого, есть уже зло, и меньшее зло есть благо, поскольку оно избавляет от большого зла. Таким образом все, что противополагается злу, исключает или умаляет его, есть благо, и наоборот, все, что противополагается благу, исключает или умаляет его, есть зло. Ясно, однако, что определение это, только словесное, указывающее на неразрывную связь между понятиями блага и зла, но совершенно не касающееся их сущности, так как в нем х определяется через у, причем оба термина остаются равно неизвестными. Между тем нет слов, более доступных каждому, и более употребительных, хотя значение их обыкновенно вполне субъективно. Все то, чего желает человек, представляется ему благом, а все то, чего он страшится — злом. Но так как то самое, чего боится один, нередко является желательным для другого, то на первый взгляд понятия блага и зла представляются совершенно условными и лишенными всякого объективного значения. Вникая, однако, в сущность вопроса, мы скоро убеждаемся, что понятия эти имеют определенное происхождение, хотя критерий их остается субъективным. Благом мы называем все, что доставляет нам радость, наслаждение или удовольствие или избавляет от страданий: здоровье, богатство, красота считаются благами только потому, что являются отрицанием страданий и источником действительных или возможных радостей или удовольствий. Сюда не относится, повидимому, категория нравственных благ и нравственного зла. Ясно однако, что и нравственное зло (если только не касаться трансцендентального и богословского понятия греха) сводится к действительному или возможному страданию; и то, что есть зло в действующем субъекте, соответствует страданию в объекте его действия. Благо и зло, сведенные таким образом к удовлетворению и страданию, не могут уже разлагаться далее по той причине, что удовольствие и страдание факты самосознания и объяснение их как таковых не только бесполезно, но и невозможно. Сведение понятий блага и зла к наслаждению, удовольствию или счастью, с одной стороны, и к боли, страданию или горю — с другой, часто подвергалось резким нападкам, в виду кажущейся безнравственности такого учения. Но защитники противоположного воззрения большею частью возражали не против его сущности, а против злоупотребления им, превращающего эвдемонизм в эгоизм. С своей стороны, стараясь отстоять понятия блага от примеси наслаждения или блаженства они делали его совершенно бессодержательным. Действительно, блаженство, или прочное, чуждое колебаний удовлетворение воли, можно бы назвать благом par exellence, так же как не связанное ни с каким удовольствием и не избавляющее от другого страдания, злом par exellence, но только тогда, когда можно признать их безусловным благом и безусловным злом. Но ни одно действие, вытекающее из личных, эгоистических мотивов, не может иметь такого значения. Наслаждение личное не только не соответствует, но большею частью исключает наслаждение всех остальных. Вот почему эгоизм считается большинством моралистов источником всякого зла, и основание общечеловеческой нравственности состоит в том, чтобы возлюбить ближнего своего как самого себя, а не в том, чтобы возненавидеть плоть свою, как этого требует аскетизм.