«Дорогой мой батько! Досадно за мое письмо, что вызвало у тебя «щекотанье в горле» и… слезы. Правда, слезы, как и кровь, роднят людей, но… одним словом, оскандалился я своим нытьем. Забудем, не было того письма… Держу себя здесь непреклонно и непокаянно, таким, как выставил меня, на суде г-н прокурор. Если взглянуть на беды времени, то железные засовы моей камеры — смешны, а личное горе — ничтожная песчинка в море. Нет в моем сердце ни сомнений, ни сожалений. Дорога выбрана, возврата нет.
Здесь, в «Крестах», в одиночке, есть время для размышлений. Я думаю о том, что происходит там, за крепостными стенами. Дорогие с детства книга заменены сыщиком Пинкертоном, он раскупается нарасхват, его читают все — от профессора до проститутки. Общество отвлекают порнографией журналов, книгами, воспевающими однополую любовь, иллюзионами об удачливых модистках в горничных, которых хватают в жены миллионеры в принцы. Противно, тошно…
«Не было 1905 года, не было «красного воскресенья»! — орут присяжные писаки. — Россия благоденствует, порядок восстановлен». Да, хорош мир калек, оставшихся от Цусимы; хорошо вдовам и сиротам, чьи близкие застыли на снегу 9 января: «благоденствуют» те, чьи колодки гремят по сибирским трактам…
Не будь у меня в руках критического скальпеля, я, пожалуй, давно задохнулся бы от бессилия и мук: порой кажется, что сердце упало на наковальню в его бьют пудовыми молотами. Но я держусь, терплю, жду. В общем, я положительно отдыхаю в тюрьме, она действует на меня, подобно брому. А за слезы спасибо, родные… Ничего определенного в моей судьбе пока нет. Из Думы ответ не получен. Полнейший штиль… Уж лучше сидеть здесь, чем видеть, как у граждан на воле вытянуты лица, а головы втянуты в плечи.
