Обнародованная впервые в 1993 году рецензия Н.С.Гумилева «Театр Александра Блока» освещает две важные проблемы творческой биографии Блока – литературные взаимоотношения обоих поэтов, столь много значившие для Блока в последнее десятилетие его жизни и приведшие к написанию статьи «Без божества, без вдохновенья», и судьбу театральных замыслов Блока в восприятии его современников.
Оба этих момента окрасили жизнь Блока в самый последний период его литературной работы: весной 1921 года гневная полемика с гумилевским Цехом поэтов и несбывшиеся надежды на постановку драмы «Роза и крест»1 стали последними писательскими заботами Блока. При этом, не дойдя до печати в 1918 году, гумилевская заметка осталась пропущенной репликой в многолетнем споре.
Остановимся вкратце на литературных взаимоотношениях Блока и Гумилева. Будучи еще дебютантом, последний, наряду с влиянием Бальмонта и Брюсова, испытал и воздействие поэтики «Стихов о Прекрасной Даме», что было отмечено Брюсовым в рецензии на сборник «Путь конквистадоров»2 – это вообще одно из первых, если не самое первое, упоминание в печати о влиянии Блока на современников. В некоторых из последующих стихов начинающего поэта, вошедших в сборник «Романтические цветы» (1908), Брюсов продолжал усматривать подражание Блоку3. Иногда Гумилев сам указывал на блоковскую поэзию как на источник тех или иных стилевых приемов в своих стихах4. Есть ряд свидетельств того, что лирика Блока занимала немалое место в жизни Гумилева и его поэтических исканиях 1900-х5. При этом Гумилев сознательно старался уклониться от влияния Блока, ища спасения от его «туманностей» в парнассизме Леконта де Лиля и академизме Брюсова6. Решительно отстранялся он и от главных положений критических статей Блока7.
Однако в 1910 году, после доклада Блока «О современном состоянии русского символизма», Гумилев склонен был сближать свое понимание идеала поэзии как строгого ремесла8 с некоторыми формулировками блоковского доклада9. Когда осенью 1911 года Гумилев вместе с Городецким организовал Цех поэтов, Блок (по-видимому, в пику Вяч. Иванову) рассматривался ими как «классик» этого кружка10.
Соответственно в поэзии Блока Гумилев выделял в этот период «акмеистические» черты (если «акмеизм» понимать в том несколько упрощенном смысле, как определял его один из шестерых акмеистов В.И. Нарбут: «Новая литературная школа, выступившая в защиту всего конкретного, действительного и жизненного»)11. Вот что писал Гумилев в 1912 году в одном из «Писем о русской поэзии»:
«Я не слушаю сказок, я простой человек», – говорит Пьеро в «Балаганчике»: и эти слова хотелось бы видеть эпиграфом ко всем трем книгам стихотворений Блока <…> О блоковской Прекрасной Даме много гадали – хотели видеть в ней то Жену, облеченную в Солнце, то Вечную женственность, то символ России. Но если поверить, что это просто девушка, в которую впервые был влюблен поэт, то, мне кажется, ни одно стихотворение в книге не опровергнет этого мнения, а сам образ, сделавшись ближе, станет еще чудеснее и бесконечно выиграет от этого в художественном отношении <…> В скрипках и колоколах «Ночных часов» (второй половины «Снежной ночи») уже нет истерии, – этот период счастливо пройден поэтом. Все линии четки и тверды12, и в то же время ни один образ не очерчен до замкнутости в самом себе, все живы в полном смысле этого слова, все трепетны, зыблются и плывут в «отчизну скрипок беспредельных13.
