Томная мелодия американского вальса наполнила зал и все погрузилось в приятную полутьму. Толпа, возбужденная великим событием дня, вином, флиртом, музыкой, обстановкой, игрой нескромных взглядов, смехом, шутками, — закружилась по залу. Смутно белели пятна лиц. Огненные языки под кофейниками казались в полумраке светлячками. Стеклянный потолок зала пропускал ровный золотистый свет. Мелькали фигуры мужчин, оголенные руки дам, лица танцующих — возбужденные, сосредоточенные, загадочные, пьянящие. Мужчины властно склонялись к своим партнершам, сжимая их талии. Женщины покорно подчинялись каждому движению, казались зачарованными ритмом, мелодией, замаскированным сладострастием движений партнеров. Среди этой обстановки, среди квинтэссенции всего того, что может возбудить чувственность, кружились французы, американцы, русские, англичане…
Пряные мелодии сменяли друг друга, будя желания. На эстраде танцевала с фригийским колпачком на голове Габи — прекрасная, обнаженная женщина, своею чувственной, томной прелестью символизируя великую Францию. Тело женщины — ослепительное, яркое, наивное в примитивном цинизме движений — извивалось, трепетало, принимало бесстыдные позы, сияло, как символ желаний и вожделений толпы. На это тело, на каждый его изгиб, на каждую линию, — были обращены жадные, восторженные, потемневшие от страсти глаза сотен мужчин. И третий союзник возбуждения присоединился к музыке и женскому телу — вино. Искрящееся, холодное и горячее, крепкое и слабое, всех цветов и оттенков, всех стран и всех марок — оно било в голову, туманило рассудок, будило дерзость, делало недоступное доступным, дозволенным и желанным…
На сцену одна за другой выбежали «50 девушек из Кентукки». Это был гвоздь программы, триумф обнаженного женского тела. 50 нагих тел сплетались и кружились в бешеном вихре. Зал охватило какое-то безумие. На эстраде для оркестра сладострастно гримасничали, завывали и корчились негры-музыканты. У потолка плавали разноцветные, разнообразные воздушные пузыри, казалось, наполненные горячечным сладострастным дыханием танцующей толпы. В центре зала несколько пар дробно выстукивали какой-то дикий танец, извиваясь, трепеща от взаимных прикосновений, с жадно открытыми ртами, с сузившимися от страсти глазами. Завывание свистулек, стук кастаньет, смех, пение, туман от сигар и трубок, перемена света, грохотанье барабанов, мечущиеся тени на стенах — создавали сцену дикой вакханалии, какого-то каннибальского неистовства…
Лозин с трудом оторвался от этого зрелища. Принесли ужин. Ринов потребовал русской водки. Он наполнил больший рюмки и сказал:
— Пьем за Россию — Великую Освобожденную Россию!
Они чокнулись и выпили холодную обжигающую влагу.
Лозин с наслаждением приступил к еде. Таких вкусных вещей он давно не ел. Ринов подливал непрерывно водку и Лозин чувствовал, как временами зал куда-то уплывал из его сознания. Сладко кружилась голова, все принимало другие формы, казалось прекрасным.
— Вы читали те воззвания, которые распространяют французские власти? — вдруг спросил Ринов.
— Воззвания? — переспросил Лозин.
— Да… о поимке большевиков.
— Читал…
— Вы согласны с ними? Согласны, что большевиков нужно ловить по всему Парижу?
— Да, конечно…
— Почему же вы не выдаете Зибера?
Лозин вздрогнул.
— Не все ли вам равно? — спросил он. — Какое отношение имеет это к той беседе, о которой вы мне говорили?
— Самое прямое! — сухо отрезал Ринов. — Речь будет идти о Зибере…
— Если вы думаете, что я соглашусь выдать Зибера, то…
— Нет, вы не уйдете! — сказал Ринов, видя, что Лозин приподнялся в кресле. — Вы должны выслушать меня! Я знаю, что вас связывает дружба… но вы должны узнать все…
— Но…
— Сидите! — властно бросил Ринов.
Его лицо странно изменилось. Жалкое, униженное выражение исчезло, глаза заблестели, он сразу помолодел. Лозин снова опустился в кресло.
Ринов подумал о чем-то и сказал:
— Послушайте, что я расскажу вам о делеких днях моей юности. В то время я встретился с человеком, которого звали Ребиз. Большой след он оставил в моей жизни… я не забыл Ребиза до сих пор…
Он начал свой рассказ — тот рассказ, который когда-то так потряс Веру. Лозин слушал с все возрастающим ужасом этого странного, уродливого человека. Ринов передал длинную повесть своих страданий, своего падения, своих надежд на месть — все, что у него осталось в жизни. В продолжение рассказа он часто подносил к носу коробочку с белым порошком и к концу рассказа довел себя до состояния страшного возбуждения.
