— Да… я ненавижу его… — с усилием сказала она.
— Но… за что? — скорее угадала, чем услышала Вера.
— За то, что он… осквернил меня, испортил мою жизнь, за то, что он уничтожил мою веру в людей, за то… ах! Тысяча причин есть, которые мучают меня и разжигают злобу к нему! А, да что уж! Я не знаю вас, кто вы, что вы, но чувствую, что у вас нет причин любить Зибера… Я не могу молчать! Хочется посоветоваться, поговорить — и не с кем, ни одной души… Слушайте, я расскажу вам все…
И она, действительно, рассказала все, не утаила ни одного факта. Сентиментальная душа ее, оскорбленная, обиженная, требовали ласки, участия, слова сочувствия. Ринов впился в ее лицо, запоминал каждую фразу, собирал в своей памяти каждое слово — с такой жадностью, с какой умирающий от жажды собирает в сосуд капли дождя. Несколько раз он вынимал плоскую коробочку и быстрыми, глубокими вдыханиями сладкого яда возбуждал себя.
Когда Вера кончила рассказ. он спросил:
— Я не понимаю, как же это… ваш муж может дружить с этим предателем и… соперником?
— Ах! — воскликнула Вера и нотка презрения не укрылась от Ринова. — Нужно знать его. Ни воли, ни характера… ничего! Им руководит какая-то глупая благодарность к Зиберу за мое спасение и детское желание видеть… гибель большевиков в Европе. Наивный мечтатель…
— Почему же вы оставили карточку Зибера? Вы так его ненавидите…
Вера покраснела.
— Он оставил такой след… страшный след в моей жизни, что забыть о том, что произошло. я не в силах. И разве я забуду его, если… уничтожу его карточку? Мы бережем память не только о любви, но и о ненависти…
— Зачем он сделал эту сентиментальную надпись на карточке, раз не любил вас?
Вера горько рассмеялась.
— Это позерство, красивый жест — ну, если хотите, подлое желание уверить в его несуществующих чувствах ко мне. Ах, не знаю, что!
Они долго молчали, каждый думал о своем, оба взволнованные, нахмурившиеся. Вера первая прервала молчание.
— Вы обещали рассказать о Зибере. Что знаете вы о нем? Вероятно, я не ошиблась, когда чувствовала в ваших расспросах ненависть к нему…
— О! — воскликнул Ринов, мгновенно оживляясь. — Вы не ошиблись, вы не ошиблись! Я еще больше ненавижу этого дьявола, чем вы! Много лет прошло с тех пор, как я с ним… расстался — и нет часа, чтобы я не вспомнил о нем, не проклинал его. Если у вас есть запас терпения, я расскажу вам историю… нашего знакомства. Слушайте же: история презанятная…
Он как-то сразу побледнел, прищурил глаза, несколько раз рассеянно провел по лбу, подумал и начал свой рассказ…
… Юному поручику Ринову нужно было бежать из этого таящего смерть города, нужно было бежать, прятаться, исчезнуть, заставить забыть даже свое имя. Нужно было пользоваться тем, что румынская граница близко. Остаться здесь? Здесь, где на каждом шагу он может услышать роковое «А, Ринов! Вы арестованы!» Поведут грязные, оборванные, с грязными красными тряпками на рукавах люди; встретит безусый комиссар во френче, галифе и шевровых сапогах: скажет равнодушно, не глядя, заученные, малопонятные для него самого фразы о мировой революции и ее врагах. А там — несколько дней в тюрьме, среди издевательств и нравственных пыток. Потом — смерть, бессмысленная, одинокая, буднично-просто обставленная, где-нибудь за городом, у первой канавы, от рук тех же равнодушных, безучастных людей, лениво свертывающих цигарки с видом зевак на ярмарке.
И Ринов часто ловил себя на мысли, что ему страшна не смерть, которую он видел не раз за годы войны: о смерти он думал мало. Была страшна обстановка смерти: яма, сумрачный рассвет, серые лица красноармейцев, равнодушные шутки и издевательства.
Удерживала Ринова здесь лишь мысль о брате, полковнике, который был на днях пойман красными и бесследно исчез. Полковник Владимир Ринов играл видную роль в Добровольческой армии и большевики особенно за ним охотились. Говорили, что он был опознан агентами красной контрразведки на улице, арестован и куда-то увезен. Это было страшным ударом для Ринова, который, рано потеряв отца и мать, привык видеть в брате единственного во всем мире близкого человека, учителя и друга. Теплилась еще слабая надежда, что брат жив; мучила мысль, что брат изуродован, убит.
Но он не мог помочь… Нужно было спасать себя… бежать.
Он пробирался к заветной цели, прячась от людей, как загнанный зверь, идя ночами, обходя жилые места. Он оброс волосами, лицо и руки огрубели, обмороженные, грязные и потрескавшиеся. Одежда пропахла потом, кишела насекомыми. Ноги были стерты в кровь, распухли и отказывались служить. Он уже несколько дней шел вдоль железнодорожной насыпи, убегавшей к югу, к спасению.
Некоторое время он не решался приближаться к станциям, потом стал заходить в железнодорожные поселки, покупал хлеб, молоко, холодное мясо. То, что на него не обращали внимания, ободряло ею и придавало смелости. В темную ночь он залез в пустую теплушку и в ней проехал несколько станций. Когда поезд остановился на каком-то полустанке, он вылез и узнал, что до румынской границы осталось меньше 100 верст.
