— Так вот, господин поручик, вы свободны. Можете уходить, но больше мне на глаза не попадайтесь — убью! Случайно вы узнали, что я убийца вашего брата и только эта случайность спасает вас, потому что выслушать меня вам стоило дорого. Это хуже смерти для таких, как вы. Вы получили свою порцию и меня едва ли забудете. Черт с вами — уходите, пока я не передумал! Куда хотите удрать — в Румынию?
Ринов кивнул головой.
— От следующей станции до границы — пустяки. Если хотите, — можете посидеть со мной.
— Нет, не могу я… — почти простонал Ринов.
— Как хотите! Не поминайте лихом. Прощайте!
Ринов вышел на площадку вагона и глубоко вздохнул.
У него сильно кружилась голова, тряслись руки и ноги. Он прижался головой к покрытому инеем и льдом окну, сделал дыханием на стекле кружок, свободный ото льда, и стал смотреть на покрьггые снегом, убегающие назад унылые равнины.
Минут через десять на площадку вышел матрос, закурил папиросу и вежливо обратился к Ринову.
— Извиняюсь, товарищ, простите, обеспокою… Ребиз приказал дверь растворить, потому в вагоне жарко.
Ринов взглянул на матроса. Под вежливой улыбкой чувствовалась какая-то настороженность, в глазах был недобрый огонек. Ринов посторонился. Матрос открыл дверь, отошел и, встав позади Ринова, продолжал курить.
На спине своей Ринов чувствовал враждебный взгляд. Офицер незаметно взялся за оконную раму и впился в нее рукой. И в это мгновение матрос со страшной силой набросился на нею сзади. Инстинктивно Ринов подался в сторону, удержавшись за раму, и матрос, едва задев Ринова боком, потерял равновесие и сорвался с площадки. Мелькнули сапоги — больше ничего не было видно… Ринов растерянно взглянул назад: на площадке никого не было, в вагоне стояла тишина. Чувствуя страшную слабость, Ринов сел на корточки и передохнул.
— «Что это было?» — проносилось в голове — и сразу мелькнула догадка: Ребиз приказал…
Поезд шел полным ходом. Ринов вскочил, выглянул в дверь. Кругом расстилался лес. Офицер тревожно оглянулся, потом спустился по ступенькам и спрыгнул на насыпь, неловко упав на мерзлую землю. Прижавшись к насыпи, замерев и сморщившись от боли в ногах и во всем теле, он пролежал две-три минуты, потом вскочил и, прихрамывая, побежал от рельс.
«Ребиз! Ребиз! — проносилось и мозгу. — Убийца! Он приказал! Он! Он!»
А ноги все дальше уносили от насыпи — к спасению, в самую глубь засыпанного снегом, безмолвного, угрюмого леса…
Ринов кончил свой рассказ и мрачно замолчал, подавленный воспоминаниями. Молчала и Вера, скованная ужасом. «Так вот кто такой Зибер-Ребиз… Палач и убийца», — думала она. Чего она могла ждать от него, если страдания других — для него наслаждение? И этому человеку она отдала свою душу и тело! Она вздрогнула и в отчаянии сжала кисти рук. Внезапно волна теплого сочувствия к сидящему с ней бледному, измученному человеку охватила ее.
— Что же было дальше? — спросила она.
— Дальше? — усмехнулся Ринов. — Дальше — бегство за границу, мытарства, унижения, голод… Скитания по Румынии, Чехии, потом Германия. Прыжок из вагона не прошел даром. Что-то случилось с ногой, впоследствии неудачно делали операцию и в результате — хромой калека. Проклятая встреча заставила меня возненавидеть людей, убила жизнерадостность, сделала мрачным, нелюдимым. Что-то стряслось с моим мозгом — временами я ненормален. Когда я работал на погрузке пароходов в Гамбурге, мой добрый приятель, швед, научил меня нюхать кокаин, пить водку стаканами, и после этого я еще быстрей пошел вниз, на дно. Мне 36 лет, но я разбитый, больной старик… И все эти проклятые годы не было часа, чтобы я не вспоминал Ребиза, его сатанинской улыбки, чтобы я не вспомнил его страшного рассказа о смерти моего брата, не было часа, чтобы я не мечтал о мести. Иногда, в глухую ночь, где-нибудь в ночлежке я рычал от ярости, и рвал подушку, представляя Ребиза в моих руках. Все несчастия свои… разбитую, погубленную жизнь… я поставил ему в счет, потому что только он и он свихнул мою психику, сделал меня духовным уродом и физическим калекой. Ужас, пережитый мною во время этой страшной беседы с Ребизом, искалечил меня.
И вот, я нашел его. Я увидел его проклятые глаза — и старая жажда мести… за брата, за Аню, за себя — овладела мною, не дает мне покоя ни минуты. Я — пропавший человек, но я хочу убить его! Понимаете? Убью его!
Он схватил Веру за руку и она невольно отшатнулась. Его глаза горели, рот был перекошен от злобы, губы тряслись. «Сумасшедший!» — мелькнула страшная мысль.
— Убить? — переспросила она. — Как это… убить?
— Это значит уничтожить! — закричал он. — Застрелить… задушить… отравить… не все ли равно? Как будто вы не понимаете, к чему я вел все эти разговоры? Что ж, вы думаете, что теперь, когда я знаю, где и как найти его, — я буду спокоен? Да я сгорю от злобы, пока не найду его! Убить его — моя цель! Моя жизнь погибла, ничего не стоит и я могу ее отдать для мести. Кому я нужен, несчастный урод — хромой пьяница… кокаинист?
Он опустил голову и что-то забормотал себе под нос. Вера смотрела на него и чувствовала, как волна ужаса растет в ней.
