Чтобы человек стал Богом полностью

Здесь мы не можем разработать вполне исчерпывающе эту тему. Мы можем лишь отослать читателя к специальным трудам. Известно, что во всех религиях, начиная с самых первобытных, огонь и свет всегда рассматривались как преимущественные формы проявления Бога.

В самом Писании мы находим это двойное проявление, поскольку свет и огонь изначально связаны друг с другом. (Мы ограничимся перечислением тем. В любом библейском словаре можно найти первое краткое исследование, со всеми необходимыми ссылками.)

Яхве проявляется прежде всего как бог грозы: в «тёмном облаке[559]», который прячет вершину Синая, являет свою «славу» как «огонь поедающий[560]», он проявляет себя уже более загадочным в «облаке», которое ведёт евреев в пустыню и которое становится огнём[561] и в огне, который не сжигает терновый куст[562]. В конце концов, Его слава, которая «живёт» в храме, проявляется как лучистое сияние на лице Моисея[563], но остаётся связанной с «тёмным» облаком[564].

Но тот же самый огонь, поскольку он является проявлением всемогущей святости Яхве, может и очищать, и миловать (многочисленные ссылки).

Что касается Нового Завета, то сейчас удовольствуемся тем, что отметим тексты. Имеется краткое указание о белых одеждах «мужей», которые предстают апостолам во время Вознесения Христа[565]; указание на светлые одежды «мужа», явившегося Корнилию[566]; на вид и о сверкающие одежды «посланника Господа» или «двух мужей», которые появляются у гроба Христа[567].

При рождении Спасителя ангел уже явился пастухам и «слава Господня» осияла их своим светом[568]. Святой Пётр в тюрьме видит «свет», во время своего таинственного освобождения[569]. Явление света для святого Павла ещё более чётко по дороге в Дамаск[570] и достигает высшей точки в повествовании о Преображении Христа, с указанием, в каждом из рассказов, на сверкающие одежды[571]. Наконец, для святого Иоанна, сам Бог непосредственно является «светом»[572].

Для исследования темы огня возьмём повествование о Пятидесятнице[573], а также крещение Святым Духом и огнём[574]; огонь, который пришёл зажечь на Земле Христос[575] и огонь Последнего Суда (Евангелия, Послания, Апокалипсис).

Очевидно, что нельзя придавать одно и то же значение каждому случаю употребления этих слов. Невозможно, например, просто уподоблять огонь, разрушающий Содом и Гоморру, в повествовании Бытия[576], огню неопалимой купины, от облака в пустыне, или языкам пламени Пятидесятницы. В текстах ещё больше различных оттенков. Иногда речь идёт прямо об огне, но можно встретить и выражения «имеющий вид огня» или «как огненный», т.д. Однако никто не думает отрицать глубокое единство всех этих текстов, откуда следует привычная перегруппировка в изучении «темы».

Более того, термин «огонь», «свет», «грозовая туча» или «сияние», несмотря на их различия, очевидно, не соответствуют различным реальностям, или скорее различным аспектам одной и той же реальности: присутствию Бога; и поэтому исследование любого из этих сюжетов заканчивается с отсылкой ко всем другим. Но сегодня у нас стремление противопоставлять телесное и духовное настолько сильно, а с недавних пор — они оба мало связаны — появилась мысль отказывать Богу во вмешательство в наш мир, особенно материальный, так что современная экзегеза всё более и более сводит эти тексты к чисто символическому языку, в котором её интересует только духовный смысл.

Проблема настолько трудна, что бесспорно следующее: великие духовные писатели в своих размышлениях часто благодаря поэтическому языку приходили к некоему символизму, который расширялся в течение веков и от текста к тексту. Вот вопрос, интересующий нас в отношении «духовных смыслов»: может ли объяснение через символизм быть достаточным во всех случаях?

Обратимся к Преображению, особо важному для нашего предмета. Следуя нашему классическому богословию уже было невозможно понять явления света, о которых рассказали евангелисты, как о проявлении и прямом восприятии божественного сияния через лик и одежды Христа. По крайней мере, их могли интерпретировать как заметный знак, данный Богом апостолам, говорящий о будущей славе Его сына. Но сегодня этот воспринятый знак кажется нам совсем невозможным как и понимание света и грозовой тучи в рассказах евангелистов в виде простых метафор. Весь контекст является слишком точным и слишком конкретным. Теперь современная экзегеза принимает всё евангелическое повествование как символическое преобразование неуловимого события. Для того, чтобы отдать себе отчёт о сугубо «духовном» опыте, который нельзя передать прямо, евангелисты якобы составили небольшую фабулу, позаимствовав из более древних источников, также символичных, схему и элементы собственной истории: восхождение, грозовая туча, свет, сияние, небесные персонажи, схождение вниз.

И здесь язык становится всего лишь формальной связью между символами, значение которых никто не знает.