– Какой тебе чай? Есть зеленый и черный с бергамотом, – позвала меня Мила Васильевна.
– Мне только воду, я выпью шипучку.
– Может, домой отправляйся? А то выглядишь плоховато.
– Не могу, – я мотнула головой. Хвост хлопнул по плечу. Я сегодня свою копну усмирила и туго затянула резинкой. – У меня через два часа оркестр, должна там быть.
– О, не знала, что ты поешь в нашем духовом. Тогда, – Мила Васильевна подвинула ко мне чашку с горячей водой, – пей и беги на ленту.
Но я на нее не попала. Снова. Когда вышла из кабинета классного руководителя, урок уже начался. А я жутко боюсь закрытых дверей, потому потопталась у класса, послушала густой баритон педагога, через щель понаблюдала, как он пишет нотный стан на доске и какие черные у него короткие волосы. С виду молодой, вдруг бы пошел навстречу, но мне все равно было страшно.
Потому, увидев, как он идет захлопнуть покрепче дверь, я сорвалась с места и убежала по лестнице на первый этаж.
Там я выпросила у вахтера свободный класс с фортепиано, потому что планировала спасти свою шкурку студента.
После основных лент я задержался на пару часов в учительской, где проверял аранжировки второго вокального. Со мной какое-то время сидели другие учителя, а потом они разошлись по домам.
Раскрыв журнал, я посмотрел на идеально-ровный ряд ненавистных «н»-ок у Чудаковой и решил, что не буду никого заставлять учиться. Ее право вылететь из-за моего предмета из Академии. Хотя такого у меня еще не случалось за пять лет, обычно даже заядлые двоечники справлялись с заданием. А тут полный игнор, будто я ей что-то сделал. Глупо.
На третьей семестровой работе я чуть не завыл. Скучно… скучно… еще скучнее. Ноты откладывал в сторону и поражался, что среди студентов не оказалось ни одного перла или хотя бы янтаря. Ну, или простого гранитного камушка. Все песок и щебенка. Эх… в наше время были такие аранжировки, что закачаешься, а сейчас банальщина.
У Ани Селезневой хотя бы без ошибок получилось, даже аккорды и голоса правильно расставила, концовки вывела, но все как-то… тускло. Одним словом, не цепляло.
Я быстро расставил оценки, высший бал, конечно, получила Аня, и поплелся дальше восстанавливать фортепианную форму. Времени до новых занятий не так много, три недели всего, а пальцы были дубовые, особенно после нагрузки в пятницу. Но я не сдамся, нужно просто делать по чуть-чуть каждый день, и все получится. Это же не для концерта играть, а лишь показывать ученикам упражнения.
В коридоре по пути к фортепианному классу я наткнулся на девушку в светлом пальто. Кажется, та же что и на крыльце в пятницу была, правда, цветные перья в волосах я сегодня у нее не заметил, а густой русый хвост от поворота головы ударил меня по щеке и коснулся губ.
Не успел даже внешность толком рассмотреть. Только глаза синие, как два блюдца. Она сипло бросила: «Простите» и убежала. А я замер в проходе и долго смотрел вслед, вдыхал легкий парфюм и не понимал, почему вообще остановился. Резко отряхнулся, запустил пальцы в волосы и бодро потопал к кабинету. Подергал запертую дверь и вспомнил, что забыл взять ключ на вахте. Пришлось возвращаться. Какой-то я рассеянный последнее время, что совсем на меня не похоже.
Когда я все-таки вернулся в класс, нашел на верхней крышке фортепиано вязаный шарф из меланжевой нити. Приютился в уголочке и тихонько отдыхал от шеи хозяйки. Я решил, что поиграю минут сорок, а потом отнесу вещь на вахту, чтобы студентка-растеряша смогла забрать.
Играл я без энтузиазма, скорее, со скрипом. Почти как старый расшатанный механизм, который забыли вовремя смазать. Дубовые пальцы не слушались, мысли в голове путались, приходилось начинать сначала. Снова и снова. И это только гаммы, до полных произведений я не дошел и открывать их пока не рисковал, чтобы не сбить желание вообще что-то делать.
В очередной раз, начиная гамму от ре-диез, я застыл взглядом на скрученном, как змейка, шарфе. Не то голубой, не то зеленый, с яркими оранжевыми пятнами. От него приятно пахло, знакомо пахло, вкусно. Аромат крутил пустой желудок, отчего пересыхало во рту. Дошло до того, что я раздраженно вскочил со стула, подхватил вязаный хомут и пошел на выход.
Мягкая нитка играла под пальцами, хотелось потянуть ее к губам и вдохнуть поглубже нежно-свежий запах. Что за наваждение?
Пока вахтерша соображала, что от нее хотят, я развернулся и пошел на главную лестницу. Откровенно бежал от змея-шарфа, потому что меня выбил из колеи этот запах. Ересь какая-то, но в учительскую я вернулся с распахнутой душой и растрепанными чувствами. Еще в коридоре на ходу стягивал галстук, сбрасывал, показавшийся жарким, пиджак и расстегивал рубашку, что душила горло. Совсем сдурел от запаха. Теперь и пальцы впитали его в себя.
На столе, поверх остальных нот, лежала серенькая папочка.
