Дядя Шура протянул руку к магнитофону и снова усилил звук. Он устало закрыл глаза.
Наташка обиженно повернулась и ушла.
Да, подумал я, в этом доме явно не хватает тети Оли с ее нежностью и добротой и неожиданными точными словами, против которых нечего возразить. А у меня пока, хотя я и старательный ее ученик, толком ничего не получается. Я подумал, что, может быть, Наташка и я далеко не во всем правы.
Теперь, когда вся эта история канула в Лету, я часто вспоминаю ее, но никак не могу понять, как я мог совершить столько необдуманных, неблагородных поступков. Честно, меня до сих пор это пугает. А вдруг со мной случится снова что-нибудь в этом роде? Или еще похуже.
Ведь назвал я благородного Петьку, хозяина Рэды, вором!
Я его встретил совершенно неожиданно в школьном коридоре. Искал-искал, бегал-бегал, а нашел у себя под носом.
Когда я его увидел, то не сразу понял, что это он. Прошел несколько шагов вперед и оглянулся.
И он оглянулся, и наши глаза встретились. А в следующий момент мы одновременно перешли на стремительный бег по школьным коридорам, лестницам, закоулкам, сбивая на ходу встречных ребят. И когда я его схватил, то некоторое время не мог произнести ни слова, так задохнулся от быстрого бега. Он оказался вертким и сильным.
– Теперь ты, – сказал я, отдышавшись, – от меня не убежишь.
– А я, – сказал он нагло, – и не собираюсь.
– «Не собираюсь»! – передразнил я его.
– Не собираюсь, – повторил Петька.
– Может быть, скажешь, что ты от меня и не убегал?
– Убегал.
– Почему? – спросил я, угрожающе сжимая Петькино плечо.
– Потому что ты за мной гонялся, – ответил он.
– Ну вот, а теперь я тебя поймал, – сказал я тоном победителя. – Когда отдашь собаку?
– Никогда! – ответил Петька.
– Никогда?! – возмутился я и сильно тряхнул Петьку.
– Это моя собака, – упрямо сказал он.
– А ну, пошли в класс! – Я почти волоком протащил его по коридору. – Там ты у меня попляшешь… на виду у всех.
Так мы пришли в его класс, где и произошел этот ужасный случай, о котором я никак не могу забыть.
Значит, втащил я его в класс и громовым голосом, полным упоенного самодовольства, крикнул:
– Ребята, – и толкнул вперед Петьку, – он украл нашу собаку!
Поднялся, конечно, невообразимый шум, потому что никто из них еще никогда в жизни живого вора не видел!
– Где вор, кто вор?! – пронеслось со всех сторон. – Петька?!
А Петька, не обращая внимания на все эти шумы и крики, подошел к своей парте, достал из портфеля аккуратно сложенный лист и протянул мне.
Я развернул лист и прочел: «Паспорт собаки по кличке «Рада». Хозяин – П. Я. Смирнов. Породы чау-чау».
Пока я это читал и передо мной вырисовывалась действительная картина событий, нас окружали плотным кольцом Петькины одноклассники, стараясь заглянуть в бумагу.
– А кто же это П.Я. Смирнов? – спросил я.
– Это я, – ответил Петька. – Петр Яковлевич Смирнов.
– Точно! – крикнул кто-то из ребят. – Это он!
– А может, ты переименовал Малыша в Рэду, – противно не сдавался я, – чтобы замести следы.
– Чудак, – без всякой злости сказал Петька. – Малыш – мальчик, а Рэда ведь девочка!
И тогда все стали почему-то хохотать, а я повернулся, чтобы скрыться.
– А кто будет извиняться за оскорбление? – настиг меня мальчишеский голос.
– Извини, если можешь, – сказал я и исчез не оглядываясь.
Народ теперь пошел! Спуску не даст!
Петьку я познакомил с Наташкой, он теперь ее лучший друг. И дядя Шура проникся к нему таким расположением, что научил своим фокусам. А Надежда Васильевна вошла с ним в тайный сговор. Оказывается, они ждут от Рэды потомство, но тщательно это скрывают, чтобы сделать Наташке сюрприз. И тетя Оля сразу распознала в нем благородного человека.
Только Кольке-графологу он не понравился. Тот заставил его написать на бумажке несколько слов, потом выхватил ее, долго изучал, можно сказать, проел глазами, повернулся ко мне, будто Петьки здесь не было, и снисходительно поставил диагноз: «Слишком прост и наивен. Не сильная личность».
Зато тетя Оля, когда услышала про графолога, сказала: «Он Наполеон какой-то… Бонапарт. Приведи его ко мне. Я камня на камне не оставлю от этой сильной личности».
Правда, на этот раз у тети Оли ничего не вышло. Во время их единственной беседы она пыталась, как она говорит, проникнуть во внутренний мир Кольки-графолога, чтобы понять, зачем ему необходимо стать сильной личностью. Она в течение двух часов рассказывала нам про свою жизнь, надеясь вызвать Кольку на ответную откровенность, угощала чаем с вареньем, жареной хрустящей картошкой. Она так старалась, что ей стало плохо с сердцем, и она украдкой пила в соседней комнате капли.
Но Колька-графолог остался непроницаем. Он только после этого изменил свою тактику. Вместо молчаливого одиночества он «изобрел» систему завоевания авторитета.
«Людей надо покорять и завоевывать, чтобы стать первым среди них, – сказал он как-то мне. – Скоро весь класс будет у моих ног».
