Отчего сегодня такое угнетённое состояние? Может, от того, что здесь всегда неподвижно и тихо? Пытаюсь вспомнить свою беспокойную и, наверное, совершенно неправедную жизнь, в которой были радости и печали, очень короткие минуты настоящего восторга и долгие, бесконечные часы разочарования. Всё было… Не было лишь такой высасывающей душу вселенской пустоты и покоя. Видно, это самая большая кара человеку – потому в этот неподвижный мир никто по доброй воле не стремится…
Но когда-то здесь оказаться всё равно придётся. Как и всем на земле. И если сейчас есть какая-то потаённая и сладкая надежда на то, что сумею хотя бы ещё разок вернуться в мир живых, то потом ничего уже не будет. Хорошо это или плохо – не знаю. Даже не хочу думать об этом…
Наверное, тогда всё же будет легче, потому что не будет никаких ожиданий и соблазнов. Буду, как все, кто поселился здесь навечно, бродить по одуванчиковому полю, бессмысленно касаться круглых белых головок, провожать взглядом разлетающиеся пушинки. А что ещё тогда останется?
Будто у меня сегодня вариантов больше…
– Дани, привет, наконец-то ты прибыл, – раздаётся голос за спиной, – давно тебя жду.
От неожиданности вздрагиваю и оборачиваюсь. Передо мной профессор Гольдберг, но совсем не такой, каким я его знал раньше. Грустный постаревший человек, но единственное, что даже здесь в нём остаётся неизменным, это глаза – пронзительные и сверлящие, с маленькой чертовщинкой, не позволяющей смотреть в них долго. С такими горящими глазами он всегда рассказывал о своих работах, о своих проектах.
– Давно тебя жду, – повторяет он. – Почему так долго тебя не было? Я ни капли не сомневался, что ты догадаешься разыскать Шауля, чтобы вытащить меня отсюда… Поэтому ничего и не опасался.
– Совсем ничего? – машинально спрашиваю. – Значит, вы решили, что я непременно отправлюсь вытаскивать вас отсюда? Неужели мы такие близкие друзья?
Гольдберг некоторое время разглядывает меня, потом качает головой, словно укоряет за непонятливость:
– Обрати внимание, я даже не интересуюсь, с ведома ли начальства или по собственной инициативе ты прибыл сюда. Хотя знаю, что без ведома своего шефа ты вряд ли здесь появился бы.
– Опять у вас с моим начальством какие-то закулисные игры, о которых я не знаю? – бормочу недовольно.
– Вовсе нет! Профессор Гольдберг сегодня чист перед законом, как слеза, и никаких игр с его представителями больше не ведёт! – он горделиво приподнимает голову и, сорвав одуванчик, игриво засовывает себе за ухо. – Просто твоё начальство не может так легко распрощаться со мной и лишить себя многочисленных возможностей, которые открылись бы для него, если бы оно со мной дружило. Да и не только твоё начальство…
– Не переоцениваете себя, профессор?
– Конечно, нет! Ведь смерти, как ты уже убедился, по большому счёту, нет. Есть лишь бесконечное перемещение между мирами, но не для всех… Смерти нет для нас… для тех, кому ещё осталось что сказать окружающим!.. Ну, и для тех, кто может позволить себе раскошелиться за удовольствие стать бессмертным…
Слушать такие откровения мне неприятно, но никуда не денешься. На кого он сейчас намекает, пока не уточняю, потому что он никогда в этом не признается. Остаётся лишь ждать подходящий момент, чтобы выяснить, сколько перемещений уже сделано и где в настоящий момент находятся перемещённые люди. Патетику оставим в стороне.
Нутром чую, что профессору не терпится загрузить меня своими новыми проектами. Фантазии ему не занимать, и даже здесь он не успокаивается. А тут ещё подопытный кролик по доброй воле явился на заклание…
Но было бы глупо снова пойти на поводу у этого полубезумца, от делишек которого у всех окружающих только неприятности. А ведь придётся, наверное. От бессилия хочется выругаться, да не могу…
Странно, но об одной вещи я совершенно не подумал: профессор Гольдберг едва ли что-то расскажет, пока его самого не вернут в наш мир. Это же станет его непременным условием, которое должно было быть понятным с самого начала!
А может, мне его попробовать шантажировать, как того же старика Баташёва? Мол, не вернём в мир живых, пока не выдашь требуемой информации…
Времени на обдумывание у меня нет. Шауль примчался ко мне сегодня ночью и потребовал, если уж заняться этим, то всё завершить сразу, чтобы никогда потом к этому не возвращаться. По его тону чувствовалось, что он с великим трудом решился на такой крайне греховный поступок, даже невзирая на разрешение рава, а вот способен ли он будет на подобное ещё раз, никто не знает. Вероятней всего, нет. Какие бы планы ни строили наши начальники и российское ФСБ, я всё-таки на стороне Шауля.
Молча разглядываю Гольдберга и вижу, как он прямо на глазах преображается – становится прежним живчиком с быстрыми, почти лихорадочными движениями, энергией, бьющей через край… Мне даже кажется, что мы снова сидим с ним в каком-нибудь кафе в центре Тель-Авива, сейчас зазвонит телефон у него или у меня, появятся какие-то люди, и нужно будет снова куда-то бежать и что-то улаживать…
