Чудеса и диковины полностью

Судя по тому, что мы увидели, Бедржих Збинек неплохо погрел руки на распродаже коллекций Рудольфа. Или просто эрцгерцог вознаградил его несколькими побрякушками, что валялись, разбросанные в беспорядке, в полупустых галереях? Я мысленно пожал руку Майринка при виде герцога, любующегося часами в панцире морской черепахе. Потом, возбужденный, как восторженное дитя, он переключился на три кубка с ножками в виде кариатид, набор вилок и ножей в футляре венгерской работы и – эти последние вещи особенно очаровали Альбрехта Рудольфуса – две камеи с портретом его тезки, сделанные в пражской мастерской Оттавио Мизерони (который когда-то давным-давно наступил мне на ногу на мосту). Обе камеи, вырезанные в агате и яшме, отделанные ониксом и золоченым серебром, изображали Рудольфа в зрелые годы, как римского императора с лавровым венком на голове. Герцог прижал подарки к груди, его губы дрожали от переполнявших его чувств, когда он благодарил свою богемскую невесту. Таким образом, мой выбор оказался вдвойне удачным. Он не только предвещал активные труды в спальне – плоды которых обрадуют орден святого Варфоломея, – но и пополнил герцогскую библиотеку и укрепил мифы, которые ее поддерживали. Экстаз самодовольства подхватил меня, как ручей – щепку, и потащил сквозь высокопарные речи и наигранное веселье свадебного пира; он набил мой желудок сластями и жгучими винами, а потом, много позже того, как новобрачные уединились в своих усладах, отправил меня, возбужденного и ликующего, в собственную кровать в южной башне. На крепостной площади раздавались радостные крики. Я лежал у себя в постели, разглядывал потолочный свод и пытался исторгнуть винного суккуба из своей груди.

Я проснулся от стука. Свеча на столе почти догорела. Я прислушался, приподнявшись на локтях. Померещилось? Или это было порождение моих сновидений о парче и изысканных угощениях, в которых Альбрехт Рудольфус, нагой, с вздыбленным членом, стоял у брачного ложа, держа меня за руку? В вязкой тишине я слышал сонные всхлипы одного из учеников и тихий стук, когда он ударился локтем о перегородку, ворочаясь во сне.

Успокоенный, я перевернулся на другой бок и накрылся с головой.

Кто-то опять постучал. Я пробежал по холодному полу и, против привычки, сразу отпер засов, не спросив, кто там.

Меня отбросило назад, а потом мне в нос уперлась пуговица знакомого жилета. Герцог развернулся и захлопнул за собой дверь с такой поспешностью, словно за ним гнались тигры.

– Э-э-э… милорд, что случи…

– Тс-с-с. – Лицо герцога покрывали бисеринки пота; по щекам разлился непривычный румянец. – Твои ребята нас не слышат?

Я взял свою издыхающую свечу и повел его в мастерскую. Герцог тяжело дышал – ртом, как непослушный ребенок. Под сушившимся холстом я устроил укромный уголок.

– Все ли у вас хорошо, милорд?

– А разве похоже, что хорошо?

На протяжении нескольких долгих, ужасных мгновений я искал на руках герцога следы крови.

– Как… как себя чувствует моя госпожа?

– Спокойно спит. – Герцог оглядел спящую мастерскую, и его бешеный взгляд остановился на поддельном Дюрере. В мерцающем свете он пристально смотрел в тусклые глаза угольной Мадонны. Выглядело все это так, словно он пытался найти что-то знакомое, как сомнамбула, пришедший в себя в незнакомой комнате. – Она устала, Томмазо. Моя госпожа очень устала от сегодняшних празднеств.

– Да, все вышло на славу. Ваша светлость соизволит выпить? – Я показал на бутыль с вином, где плавали мушки и пыль. (Это вино предназначалось на уксус.)

– Чтобы я вернулся к жене, и от меня несло хмелем? Нет уж, спасибо. – Тут герцог заметил, как дрожат его руки. – Ладно, пожалуй, один бокал. – Он осушил кубок большими, жадными глотками. По его бороде побежала алая струйка. – Я не смог ничего сделать, Томмазо. Она была как святая, готовая к мученичеству.

– Она… отказала вам?

– Нет, наоборот – вроде как. Я рассматривал рисунки, что ты мне дал. Когда я вошел в опочивальню, она откинула одеяло. Потом подняла ночную рубашку… выше бедер. – Герцог нахмурился, вспоминая неприятное зрелище. – И так вот и лежала. Руки разбросала крестом, колени сжала. Она повиновалась… Боже мой, она повиновалась бы моей воле.

– Но ваша воля…

– Она…

– Увяла?

– Как цветок.

Теперь хмурились мы оба. Девственница, неприкосновенная в своей чистоте, кукла в распоряжении кукловода, она не сопротивлялась и не ободряла: какой мужчина смог бы исполнить свой супружеский долг в такой ситуации? И верный, изобретательный Томмазо Грилли был бессилен помочь своему господину в разрешении этой интимной дилеммы. После нескольких подкрепляющих бокалов рейнского я описал, как сокровенность Души может вписать себя в книгу Тела.

– Желание может прийти со временем, вслед за любовью, – сказал я. – Это ведь разновидность нежности.

Альбрехт Рудольфус прогрессировал: от отчаяния – к злости, от злости – к мрачной решимости. Он ушел после целого часа моих сердцеедских советов (Моих советов! Советов человека, которого никто никогда не любил!), твердо пообещав добиться своего.