Опись:
обезьянья лапа из Африки, возможно, волшебная; два панциря бразильской черепахи, с непроклюнувшимися яйцами;
страусиное яйцо из плюмажной лавки Яна Фукса вПраге;
нильский крокодил, чучело;
два безоара, каковые, как говорят, находят в желудках горных козлов; имеют форму человеческих лиц;
акулий зуб, вынутый из руля рыбацкой лодки недалеко от Неаполя;
панцирь морской черепахи из Ост-Индии, с серебряными часами, изготовленными Этторе Марпурго, генуэзским ювелиром;
несколько инкрустированных камнями жуков; перья с крыльев дронта и его череп, очищенный и вываренный;
клык единорога с Ультима Туле;
кусок
Тут документ обрывается. Я представляю себя, писавшего эти строки в своей комнате в восточном крыле: я наклоняюсь к чернильнице, чтобы напоить свое жадное перо, и прижимаюсь грудью к столешнице. Вокруг расставлено множество предметов, о которых идет речь, они стоят на столе или разложены на кровати, каждый – в своем ящичке, каждый – обложен соломой.
На листе еще есть наброски, разнесенные по углам неким художественным ветром. Я весело начал новую страницу, еще не ведая, что она будет потеряна навсегда…
Но я не хочу забегать вперед в своем рассказе, рискуя потерять тебя, терпеливый читатель. Не пришел еще час моего унижения. Забудьте это неосторожное упоминание о грядущих бедствиях. (Пусть для рассказчика они уже в прошлом.)
Идет 1618 год. Война в Богемии еще не началась, проклятый англичанин все еще сидит в Баварии, дурача доверчивых дворян. Элизабета Збинек скоро приедет в замок – а я наслаждаюсь поистине замечательным годом.
Мы встречали богемских гостей гирляндами цветов. Воздух Вайдманнер-платц загустел ароматом обреченных роз, а брусчатка сделалась скользкой от их раздавленной плоти. Когда дверца кареты распахнулась, колокола часовни пустились в перезвон. Небольшая партия встречающих, состоявшая из обергофмейстера и Мартина Грюненфельдера, пригласила приехавших женщин в Большой зал, а затем – в Риттерштубе, где их ждал герцог, переминавшийся с ноги на ногу, чтобы не выдать собственный ужас. Рядом с ним стоял его верный карла.
Первой вошла толстая компаньонка. Альбрехт Рудольфус чуть в обморок не упал при виде бульдожьей челюсти и седых усов этой ведьмы, но потом до него дошло, что это все-таки не его суженая. Женщины вытолкнули вперед Элизабету Збинек. Она была не совсем такой, как на портрете. Щеки, кровь с молоком на рисунке, на деле были более бледными и впалыми. Высветленные свинцовыми белилами губы оказались неровными, верхняя пухлая, нижняя – тонкая. А локоны были скорее соломенными, нежели золотыми, и своей пышностью были обязаны папильоткам, а не щедрому дару природы. Однако я не хочу вводить вас в заблуждение и рисовать в вашем воображении форменную свинью. Элизабета Збинек была достаточно миловидной: земная красавица, а не акварельная Венера Майринка.
– Это великая честь для нас, фройляйн, – сказал герцог, склонившись в глубоком поклоне, насколько сие позволяло его обширное пузо.
Элизабета Збинек переменилась в лице. Ее глаза забегали, и, чтобы не выдать свое разочарование, ей пришлось уставиться на кончики своих туфель. Она что, действительно ожидала, что он окажется Адонисом с моего придворного портрета? Если так, то встреча с реальным Альбрехтом Рудольфусом должна была бы вызвать у бедной девушки форменное потрясение: живот, выпирающий из-под яркого жилета, жирный подбородок, отвисший, как мешок пеликана, и губы цвета сливового варенья – которые ей придется целовать, – увлажняемые землистым языком.
– Ваша светлость, – выдохнула девушка. Она сделала книксен, который повторили ее дамы, подпрыгивая, как купальщики на волне.
Толстая дуэнья высказала уверения в глубочайшем почтении к Альбрехту Рудольфусу со стороны ее господина. Когда она завершила свои славословия (адресат улыбался, гладил себя по груди и благодарно кланялся), наш обергофмейстер приступил к ответной речи. Немногочисленный хор затянул аллилуйю, после чего будущих супругов церемонно разлучили.
В пиршественном зале ни Альбрехт Рудольфус, ни Элизабета – разделенные свидетелями – не выказали особого аппетита. Члены ордена святого Варфоломея одобрительно таращились на многообещающую утробу для будущего герцогского наследника и громко болтали, упиваясь вином и обжираясь сочным мясом.
