Чудеса и диковины полностью

Важно было узнать предпочтения маркиза. Спросить напрямую, что его возбуждает, было никак невозможно. Потому я сделал несколько набросков с моих нестыдливых прелестниц – эскизов к портретам, которые никогда не будут написаны, – и показал их ему под невинным предлогом в виде учебного примера. Я видел, как распахнулись его глаза, когда он изучал рисунки. Он выразил искреннее восхищение Гретель в роли Магдалены, чьи длинные локоны не могли скрыть ее внушительной груди. А когда он смотрел на Лукрецию в исполнении Анны, умирающую в экстазе от клинка, пронзившего нежную грудь, у него прямо челюсть отвисла. И как прелестно молодой маркиз залился краской, когда я сказал ему, чтодля этих набросков позировали живые натурщицы. Он поспешно поднес ко рту кружку, чтобы скрыть лицо.

– Если вам угодно, – сказал я, – мы можем отобедать с этими дамами в моем доме.

– Нет, невозможно.

– Невозможно, ваша милость? Но ведь женщины тоже едят.

– Я имею в виду, что не могу… не смогу… покинуть город, не предупредив Винкельбаха.

– Да какое ему дело до того, что вы решили отобедать в приятном и благородном обществе? С такими созданиями не гнушаются танцевать даже императоры. И сами подумайте, где Дюрер брал натуру для Богоматери?

Маркиз пристально смотрел на мои рисунки.

– А они правда позировали без?… – Он выставил перед собой ладони, но потом мужество изменило ему, и он не завершил непристойного жеста.

– Без одежды, ваша милость?

– Да, ради Бога!

– Они позировали именно так, как вы видите.

Альбрехт попался. Он сгреб наброски со стола и убрал их за пазуху для последующего тщательного изучения.

– Их зовут Анна и Гретель, – сообщил я. – Они прекрасно дополняют друг друга, не правда ли?

Я прикинул, что может пойти не так. Вдруг Анна отпугнет его живостью ума и острым языком? Или объемы Гретель покажутся ему чересчур тяжеловесными? Девственнику нужно, чтобы им руководили, он хочет отдать себя в руки опытные и умелые; в то же время он должен считать себя первооткрывателем. Поэтому мне была необходима (чтобы быть уверенным в успехе) комбинация опытной невинности и порочного девичества. Анна и Гретель были достоянием публичным, сосудами, в которые кончали обычные люди с улицы; и все же они были опытными актрисами, которые умели подавлять дрожь и выдавать насмешку за вопли экстаза. Когда я объяснил им свой план, девочкам это понравилось, ведь ночь предстояла легкая (лишить мальчика девственности – работа приятная, да и особых трудностей не предвидится), и потом, часто ли выпадает возможность покрасоваться в настоящих господских платьях, которые я взял напрокат у одного венецианского портного, из-за чего (в надежде на скидку) мне пришлось выслушать целую сагу о его похождениях на понто дель Тетте. Шлюхи вертелись перед зеркалом и поправляли груди в корсетах. В обычной ситуации, впечатленный своими возможностями, я заплатил бы им за любовь немедленно. Но амбиции побороли во мне порочность. Я представлял Альбрехта с золотым ключом: он стоял у крепостной стены и клятвенно обещал поделиться со мной своими несметными богатствами.

Вечером назначенного дня мы встретились у богадельни Святой Марты. Я надел свой лучший плащ и кожаный камзол. Альбрехт замаскировался, как обычно, хотя граф Винкельбах уже наверняка был знаком с шерстистыми вариациями маркиза.

– Дамы ждут нас, – сказал я. – В их компании ваша светлость сможет расстаться с бородой и шевелюрой.

Мрачный от волнения Альбрехт подобрал веточку ясеня и всю дорогу до моего дома молотил ею по траве. Добравшись до места, на берегу моря пшеничных полей, Альбрехт все же помиловал красный дрожащий мак.

– Мы пришли?

– Скромное жилище, согласен. Зато чисто. И удобно.

– Очень по-деревенски.

– Представьте, как сельский парень добивается благосклонности своей возлюбленной у нее под окном.

В закатном свете Альбрехт даже не заметил горшки с цветами, которые я одолжил специально по этому случаю. Я видел, как он морщит нос при виде покосившихся бревен, одинокого окна, на ремонт которого я отдал столько денег. Предательский ветер подмешал к сладкому сосновому аромату вонь из уборной. Внутри – Господи, только не подведи, – домик должен был благоухать фруктами и пряностями, а мои милые помощницы – сидеть на одолженных подушках, втирая духи в декольте.

– Ваша борода, – сказал я, подняв руку, чтобы постучать в дверь. Альбрехт решительно стянул парик. – И бороду тоже. Зачем же скрывать лицо?

– Ты сам знаешь зачем, – буркнул Альбрехт.

Женщины, услышав наши голоса, крикнули, чтобы мы заходили. Оставив на крыльце черный каракуль Альбрехтовой маскировки, мы вошли в любовное гнездышко.